И папА больше не пойдёт у вас на поводу: я, знаете ли, рассказала ему о ваших каплях.
От лица Элен отхлынула кровь, а я продолжила:
— Опять же, не забывайте: вы и Маша живёте здесь ровно до тех пор, пока здравствует папА. А затем, — пожала плечами, — боюсь, новая владелица имения не захочет видеть вас в своём доме.
— Какая. Отвратительная. Самоуверенность! — Каждое слово Элен вылетало в меня пулей из дуэльного пистолета. — Наглая, дерзкая, совершенно потерявшая страх…
— Если вам больше нечего сказать, — я слегка повысила голос, — то прошу извинить. Пойду займусь делами: вечером ждём господина Стрельникова. Маша, можешь потихоньку готовить вещи к переезду. Только смотри, не прихвати по ошибке что-нибудь моё. Не хочу думать о тебе, как о воровке.
Обе мои собеседницы побагровели, и пока они не успели что-нибудь сказать (или сделать — я сильно подозревала, что им обеим хотелось опуститься до рукоприкладства), я подошла к двери. Открыла её и перед тем, как выйти, бросила через плечо:
— Очень не советую вам устраивать перед папА какую-нибудь мерзкую сцену. Иначе узнаете, на что я теперь способна на самом деле.
И вышла, мягко прикрыв за собой дверь.
Несмотря на однозначное предупреждение, я ни секунды не сомневалась, что Элен отправится с жалобами к мужу. По-хорошему, мне надо было опередить её и рассказать Стародубцеву о реальном положении дел. Но когда я вернулась в спальню больного, он всё ещё спал. Будить его ради впутывания в женские разборки не хотелось, и я решила: будь что будет. Просто посижу здесь — авось проснётся сам до того, как к нему явится «любящая супруга».
В углу комнаты стояло бюро, где для меня нашлись перо, чернильница и лист писчей бумаги. Вооружившись всем этим, я села на уже излюбленное место у открытого окна и принялась по памяти зарисовывать контуры железорудных районов.
«Здесь если и разрабатывать, то закрытым способом, — размышляла я. — Основные пласты лежат к северо-западу от Курска и в Белгородской области… Которой, впрочем, пока нет, а территория разделена между Курской и Воронежской губерниями. Ладно, в любом случае Щигровский ГОК вряд ли случится. Но пусть будет положено начало, пусть бассейны КМА станут разрабатываться раньше. И кто скажет, как это изменит ход истории?»
Тут из коридора донёсся дробный стук каблучков, и я отвлеклась от дум о грядущем. Отложила перо и бумагу, поднялась со стула, готовясь к словесной дуэли…
И дверь распахнулась.
— Никки! — Элен эффектно замерла на пороге. — Мон шер, это уже совершеннейшая абсурдите! Ваша дочь…
Она сделала несколько шагов к постели больного, заметила меня и осеклась.
— Елена Андреевна, я ведь предупреждала.
У меня получилось произнести это негромко, без угрозы, с одной лишь усталостью от чужой глупости. Элен открыла рот, то ли собираясь продолжить обличительную речь перед «Никки», то ли намереваясь ответить мне, но не успела. Больной завозился и сиплым со сна голосом произнёс:
— Элен? Что за шум, что случилось?
Большего мачехе и не требовалось.
— Мон шер, ваша дочь совершенно невыносима! Только представьте, она выгоняет бедняжку Мари из её комнаты! Угрожает мне! И это притом, что самым эффронте образом…
— Елена Андреевна! — Теперь я произнесла имя гораздо жёстче. — Возьмите себя в руки! Вы начинаете заговариваться.
— Вот! — Элен патетично указала на меня. — Вы слышите? Никакого уваже… эстимэ перед старшими!
— Аня, — больной повернул голову ко мне. — Объясни ты. Что происходит?
Я повела плечами.
— Я всего лишь сообщила Елене Андреевне и Маше, что возвращаюсь в свою комнату. Не понимаю, зачем устраивать такой шум вокруг этого.
— Возвращаешься? — Стародубцев нахмурился. — Не понимаю. Откуда возвращаешься?
Тут настала моя очередь удивляться.
— А вы не знали? Пока меня не было, мою комнату заняла Маша.
— Что? Почему? Элен?
Стародубцев требовательно посмотрел на жену, и та быстро сказала:
— Я ведь говорила вам, мон шер, неужели не помните? Комната Мари очень тёмная и расположена так неудобно… Я говорила, ещё до вашей болезни!
— Это помню, — медленно подтвердил Стародубцев. — Но при чём здесь переезд в комнату Ани?
— Я и об этом с вами советовалась. Ну же, вспоминайте! Вы тогда только-только заболели, и я советовалась: не переехать ли Мари временно в комнату Аннет? Всё равно пустует.
— Разве? — пробормотал больной, морща лоб, и я решила вклиниться в разговор.
— Как бы там ни было, Маша сейчас живёт в моей комнате. А поскольку я вернулась и обратно в Москву не собираюсь, Маша может… — Я чуть не сказала «освободить помещение», но вовремя изменила формулировку на: — …вернуться к себе.
— Мне тоже кажется это очевидным, — согласился Стародубцев. — И я не понимаю, зачем устраивать бурю в стакане воды.
— Затем, что Аннет скоро уедет, — жёстко постановила Элен. — Вы помните, из-за чего мы отослали её, мон шер? Так вот, не успела ваша дочь вернуться, как взялась за старое! Ей безразлично, что вы на одре болезни! Один заезжий мужчина — и она готова бегать за ним и водить его по саду дни и ночи напролёт!
— И снова вы преувеличиваете, — вздохнула я. — Я привела господина Стрельникова к папА через заднюю калитку, чтобы не тревожить ваше… гостеприимство. И по той же причине проводила его тем же путём. Обо всём этом папА прекрасно известно.
— Ты совершенно беспардонная лгунья, Аннет! — припечатала Элен. — Выкручиваешься, как змея на сковороде, но учти — это не поможет! Я вижу тебя насквозь…
— Достаточно! — Стародубцев чувствовал себя не настолько хорошо, чтобы продолжать слушать наш спор. — Элен, прекрати дурно говорить о моей дочери! Пусть Маша вернёт комнату, тем более ты сама сказала, что переезд был временный.
