Книга Тьма у трона, страница 156 – Элиот Лилит

— Вы, кажется, не хотели меня расстраивать, – пожурил он, распахивая перед Александром дверь.

Александр улыбнулся краешком рта.

— Разве же это плохо?

— Конечно. – По сравнению с ужасом снаружи во дворце было так светло и натоплено, что хоть плачь от облегчения. – Я же обещал защищать вас от ваших кошмаров. Как я буду это делать, если меня в них даже нет?

— Я вытребовал с тебя это обещание, когда был глупым ребенком, – возразил Александр, рассеянно выжимая влагу с мокрых кудрей. – Сейчас мне достаточно того, что ты сам не превратился в один из них.

Алексей не стал спрашивать, кто подобным достижением похвастаться не мог. Он все больше убеждался, что некоторые вещи лучше никогда не произносить вслух.

Похороны.

Люди приходят и уходят, с этим он примирился давно. Но переступить порог жизни и смерти – дело совсем другое. Смерть – это вечное прощание без шансов снова столкнуться где-то за сотни верст и дней от последней встречи. И было в этой финальности что-то раздражающее и в то же время – дразнящее.

«Я ведь тоже однажды умру, – подумал он весело. – Даже такой, как я…»

Если не найдет способ сбежать и от смерти, как всю жизнь сбегал от любых невзгод.

Люди расходились, но только не молодой царевич. Сегодня он выглядел намного старше своих двух с половиной десятков – никого еще не красили опухшие, темные от бессонницы веки, полопавшиеся сосуды в заплаканных глазах и оплывшее от беспробудного пьянства лицо. Всю эту неделю царевич только пил да рыдал, даже новорожденным сыном не интересовался. Поговаривали, что от горя совсем потерял рассудок. Может, так оно и было – когда к лишившемуся супруги наследнику подошел отец, тот и не шелохнулся.

Петропавловский собор, как и те, кто не успел еще покинуть его своды, хранил траурное молчание, и голос Петра резал воздух особенно жестко.

— Погоревал, и хватит. На тебя смотреть стыдно.

Царевич медленно поднял голову. Темные спутанные кудри мазнули по впалым щекам, открывая померкший взгляд. Надтреснутый голос напоминал рассохшуюся древесину:

— Что вашему величеству угодно?

Петр скрипнул зубами – для сына в разговорах с ним не было правильных ответов.

— Мне угодно, чтобы ты прекратил позорить мою фамилию! Я пришел сказать, что недоволен твоим поведением. Не был доволен прежде и особенно недоволен теперь. Мне не нравится, как ты проводишь досуг, мне не нравятся твои знакомства, и больше всего мне не нравится, что ты так и остался совершенным бездарем в вопросе государственных дел.

Когда-то отцовские упреки еще вызывали у царевича ошалелый испуг. Сейчас на изможденном лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы все это мне уже говорили.

— И говорю в последний раз, – голос Петра заскрипел проржавелым металлом. – Я все больше склоняюсь к мысли, что ты недостоин наследовать мой престол. Если и впредь не переменишь свое поведение, я намерен лишить тебя этого наследства.

Даже он удивился, когда по губам царевича скользнула болезненная улыбка.

— Я с вами совершенно согласен, батюшка. Теперь, когда ее величество подарила вам другого сына, выбор у вас есть. Я буду рад уступить место своему брату и уйти в монастырь.

«Вот только твой брат – новорожденный младенец».

Он не мог не подивиться тому, как замысловато складывалась эта мозаика: оба мальчика – и Петрович, и Алексеевич – родились с разницей в неделю, обоих назвали Петрами и оба могли претендовать на престол, если царь окончательно отречется от своего блудного сына.