Книга Тьма у трона, страница 31 – Элиот Лилит

Александр, сидевший по правую руку от отца, не шелохнулся. То ли пытаясь наладить отношения, то ли, спохватившись, что недостаточно готовит наследника к восшествию на престол, император стал чаще держать сына при себе. Но какой бы ни была цель, эффект выходил противоположный: Александр лишь сильнее замыкался и почти не открывал рот, чем только больше раздражал отца.

Снова повисло тяжелое молчание. Император раздраженно постукивал пальцем по столешнице.

— А вы что думаете, Петр Алексеевич?

Молчавший до того Пален поднял голову.

— Я, ваше величество? Я бы вернул генерала Беннигсена.

Алексей мысленно поморщился. То, что Пален вообще о таком заикнулся, до отвращения ярко свидетельствовало, как уверенно он себя чувствовал.

Император помрачнел.

— Вам не хуже меня известно, почему генерал Беннигсен больше не с нами.

— Я уверен, что он раскаивается в своих былых ошибках не меньше, чем я – в своих, – во вкрадчивом тоне Палена Алексею чудилась обманчивая мягкость снега, прячущего волчью яму. – И разве те, кого ваше величество нашли великодушие простить, не служат вам с удвоенным рвением?

Алексея как огнем обожгло. К числу возвращенных из опалы можно было отнести и его, но от одной мысли поставить себя в один ряд с Паленом и Беннигсеном его воротило. Каким бы чудовищным ни был тот день, когда ему показали пальцем на дверь, в отличие от зубовских приятелей, он никогда не давал повода усомниться в своей преданности.

— Возвращение фельдмаршала было очень хорошо встречено в народе, – не замедлил поддержать Панин. – А ведь он сам тесть Николая Зубова. Однако свое дело знает превосходно, поручить ему командование армией было очень дальновидно. Если Беннигсен на новом посту проявит хоть половину того же таланта, его назначение для всех ваших подданных будет подарком.

Двойной натиск поколебал императора. Он крепко задумался. По привычке даже обратился к Куракину:

— Ты что думаешь, Александр Борисович?

— Я думаю, что умение прощать – это привилегия сердец высоких и рыцарственных, – с живостью откликнулся тот, думая при этом явно не о Беннигсене. – То есть таких, как ваше.

Из других уст это прозвучало бы грубой лестью, но Куракин всегда относился к своему царственному другу детства с простодушным обожанием.

— Ну черт с вами, – император вздохнул. – Дайте бумагу, я подпишу назначение. И нужно послать к нему моего адъютанта. Позовите…

Звать не пришлось – взволнованный и запыхавшийся Аргамаков сам объявился на пороге.

— Ваше величество! К вам послали от лекаря из дома госпожи Елагиной. С ее сыном тоже та странная хворь.

Император тяжело выдохнул.

— Ну вот, еще и это. Алексей Андреевич, съездите посмотрите, что там такое.

Алексей уже был на ногах.

— Вы не поедете?

— Я уже насмотрелся, – император скривил губы. – Цесаревич составит вам компанию. Просыпайтесь, ваше высочество!

— Я не спал, – тихо возразил Александр.

— Да? Вы так долго молчали, что мне показалось, будто вы дремлете с открытыми глазами. Пошевеливайтесь, там человек умирает.

Они выехали в слякотный вечер. Зима, как всегда, злоупотребила гостеприимством, и в середине апреля сугробы только начали стаивать. То и дело доносился треск разлетавшегося льда – это падали с крыш сосульки.

Они оказались наедине впервые за очень долгое время. К своему стыду, Алексей был рад, что последние недели Александр проводил то подле отца, то на патрулях, то запершись в своих покоях с женой и Чарторыйским. Чем больше неприглядных сцен между императором и наследником ему приходилось видеть, тем больше он сомневался, что вообще когда-нибудь снова сможет смотреть Александру в глаза.