Книга Тень княгини, страница 100 – Алеся Кузнецова

Савицкий поджал губы и отвернулся к камину.

— Помню, — глухо сказал он.

— Так что я всегда знала, кто ты, Олег, — произнесла Анна. — И не удивилась, когда узнала, что ты стал следователем. Не помнишь, мы с тобой еще в самой юности снова пересеклись? Ты вел дело об одном мошеннике. Мне было не обязательно самой ехать на интервью, но я приехала.

— Я помню, — буркнул Савицкий, не поднимая глаз.

Анна сидела, чувствуя, как внутри нее окончательно кристаллизуется, выжигая остатки стыда, страшная, звенящая правда.

До нее наконец дошло: ее титановый стержень — он не из МГУ. Он не из московских студий и не из минского глянца. Он пришел как раз оттуда, с пружанского отшиба, от диких истоков Ясельды, из глубин Дикого болота. Это та пятилетняя Аня Волчек, которая выжила в камышах, уговорила тетку помочь ей стереть прошлое и зубами прогрызла себе путь наверх, — именно она была настоящим источником ее силы.

Не выдуманная Платонова была сильной.

Сильной была Волчек.

И шрам на ее лице теперь — больше не уродство, закрывшее путь в эфир. Как ни горько, но это возвращение к ее истинной, дикой, непобедимой природе.

Возвращение домой.

И Анна только что вдруг это так ясно поняла.

— Аня Волчек, — тихо, но удивительно весомо произнес Савицкий, поднимаясь со своего места. — Извини, что мы полезли в это. Тебе сейчас и без нас хватает. Мы просто хотим, чтобы ты знала: ты здесь дома. А я помню, как звал тебя за этот характер. Волчок.

Эва подошла и молча обняла ее за плечи со спины.

Анна не встала и не повернулась.

Она расстегнула дорогую сумочку из премиальной кожи и достала небольшой старый серый ключ на шнурке.

Ночью разразилась яростная, сокрушительная гроза. Огненные росчерки молний с треском рассекали тяжелый августовский воздух над замком Амброжевских, на мгновения превращая готические витражи в сияющие, зрячие экраны. Потоки ледяного полесского ливня с силой хлестали по стеклам, словно пытались пробить каменную кладку и вымыть, вытравить из памяти Анны последние остатки столичного глянца.

Она долго не могла уснуть, глядя в темноту спальни в гостиничном крыле. И не знала, рискнет ли когда-нибудь в своей жизни просто подойти, хотя бы издалека взглянуть на старый дом своего пружанского детства. Разум, выстроивший безупречный фасад Анны Платоновой, уверял, что того гнилого сруба давно нет: его снесли, растащили на бревна, предали забвению или сровняли с землей по решению сельсовета.

Но все эти тридцать лет, в Витебске, Москве и Минске, она возила на самом дне своих дорогих сумок серый ключ на старом шнурке. Возила вопреки логике, словно у нее в этой жизни по-прежнему оставался дом, который ее ждал.

Она хорошо помнила Савицкого там, в их общем детстве. Долговязый, угловатый, с вечно поджатыми губами — такой же пронзительно одинокий, как и она сама. Олег иногда тайно приносил ей бутерброд, который оставлял ему отец, уходя на дежурство в милицию. Они почти не говорили. Просто сидели рядом у кромки камышей. А потом она не раз видела из-за угла школы, как доставалось каждому деревенскому пацану, который пытался поддевать ее, дразнить или кричать вслед обидные слова про нищету.

Савицкий оберегал ее со свирепой преданностью уже тогда.

Если бы у нее мог быть брат, то она бы хотела такого.