Книга Тень княгини, страница 110 – Алеся Кузнецова

Князь сделал шаг вперед, и дверь за его спиной жалобно скрипнула, ударившись о бревна.

Донна замерла у стены, судорожно стягивая концы черного покрывала на груди. Под тонкой черной тканью на ней ничего не было. И от этого она чувствовала безоружной перед ним и тем, что между ними давно жило за закрытой дверью и теперь, после крови и смерти, безумия страха подняло голову.

Сердце колотилось под ребрами так бешено, что, казалось, ее черное покрывало ходило ходуном. В каморке царил полумрак, но тяжелый, блуждающий взгляд Ратибора, резко брошенный на кадку с водой, подсказал ей: он тоже знает. Он заметил и ее мокрую кожу, и то, как спешно она пыталась скрыться за своей черной броней.

Князь не двинулся с места, но расстояние между ними словно сократилось до предела, напитавшись густой, предрассветной жаждой.

— Сними ткань с лица, — хрипло приказал он.

В этом низком голосе не было мягкости. Только глухое, изматывающее требование мужчины, который только что вернулся с края смерти и все еще нес в себе ее горячее дыхание.

Донна отступила на полшага, спиной прижимаясь к стене из бревен. Горло перехватило душным спазмом неловкости и страха.

— Не каждый выдержит то, что под ней, князь, — тихо, с глубокой хрипотцой ответила она, упрямо удерживая ткань. — Ты видел меня разной. Но к этому рубежу ты еще не подходил. Не делай того, о чем потом пожалеешь.

— Сними, — повторил Ратибор.

На его скулах яростно заходили желваки, а пальцы правой руки побелели от напряжения.

— За эту ночь меня предал Доброгаст. Старик, с которым мы делили хлеб и меч, который видел меня еще ребенком и служил моему отцу. Меня чужие волки со всех сторон обступили. Мой детинец едва не сгорел. Меня сегодня ни один черт в этих камышах испугать не сумел. Думаешь, ты сможешь?

Донна медленно, прерывисто выдохнула.

Потом отодвинула деревянную дощечку, закрывавшую крошечное окно, и в каморку хлынул сияющий свет луны.

Она не стала сбрасывать покрывало с лица. Она сделала то, что до этого не мог выдержать взгляд ни одного человека.

Медленным, казавшимся ритуальным движением Донна высвободила левую руку и приоткрыла самую уродливую, изуродованную ее часть, в которую десять лет назад тыкали огнем люди Доброгаста. Самая страшная печать старой казни была именно там.

Донна расправила плечи и вытянула обнаженную руку вперед.

Луна безжалостно высветила грубые, стянутые багровые рубцы, рваные следы старого, глубокого ожога, который иссиня-белой полосой перекручивал кожу от самого запястья до локтя.

Уродство, которое она носила как плату за мгновения счастья с ним.

Ратибор замер.

Донна, не готовая увидеть в его глазах тяжелое отвращение или брезгливость, к которой привыкла за годы, уже хотела зажмуриться. Но Лютый не отвел взгляд. Он смотрел на эти шрамы неотрывно, впиваясь глазами в ее боль.

Князь шагнул к ней вплотную, обдав жаром своего израненного, дышащего предрассветной сечей тела. Его тяжелая, мозолистая ладонь, испачканная болотным илом, поднялась и коснулась ее изуродованной руки. Широкие и жесткие пальцы легли на рубцы с удивительной бережностью, но с такой сокрушительной, голодной силой, что Донна тихо, гортанно охнула.

— Открой лицо, — выдохнул он ей прямо в губы через разделявшее их черное покрывало, и его блуждающий взгляд поднялся к глазам.