Книга Тень княгини, страница 134 – Алеся Кузнецова

Но взгляд скользнул выше — туда, где под черной тканью угадывался рваный край ожога на щеке и виске, затянувшийся новой кожей.

Донна со свистом выдохнула и швырнула ткань обратно в сундук, словно та обожгла ей руки.

Но мысль — дикая, дерзкая, родившаяся из этой вспышки драгоценного металла и багрянца, — уже пустила корни в ее голове.

Можно не возвращать прежнее лицо.

Можно создать новое.

Облечь шрамы в золото так, чтобы люди смотрели на нее не с брезгливой жалостью и не со страхом перед наказанием богов, а с трепетом перед силой и его дарами. Ведь чистая кожа, сохранившая прежнюю белизну, тоже была похоронена под этим саваном.

Мысли перебивали друг друга. То она была готова стать рядом с Ратибором в расшитой парче, то представляла, как, заметив ожоги и рубцы, молодые жонки станут прижимать к себе младенцев, а их старшие дети — яростно бросать в нее камни, отгоняя от себя уродство, как знак беды.

Ночами она распаливала лучину и вспоминала простые стежки, как когда-то давно шила с матерью наряды и примеряла дорогие украшения. Прикладывала ткань к лицу, всматривалась в слюду окна и все думала, можно ли закрыть изъяны так, чтобы открытой осталась лишь часть чистой кожи.

Надежда, рождавшаяся ночью в ее груди, тушилась недобрым шепотом в коридорах, взглядами девок исподлобья, сжатыми кулачками мальчишек за конюшней и хмурыми лицами старших мужей.

Но взгляд князя заставлял ее сердце оживать и снова и снова садиться за свой новый наряд.

Ночами, когда отчаяние подступало к самому горлу, Донна больше не хотела быть беззащитной. Разве у власти всегда чистое лицо? Сила тоже рождается из огня. И если Ратибор принял ее выжженной, значит, и остальные научатся смотреть не на ожог, а на то, кем она стала.

К новой луне в детинец вместе с невестами, дарами и чужими послами потянулись купцы — с тканями, украшениями, оружием и мастерами, которых знатные роды везли напоказ не хуже дорогих коней. Среди них был греческий ювелир — тонкопалый, смуглый, с быстрыми глазами человека, привыкшего понимать желание господ прежде, чем оно будет произнесено вслух.

Пользуясь своим особым положением и молчаливым, но абсолютным одобрением князя, Донна велела провести его в дальний покой лекарских сеней и запретила челяди даже приближаться к дверям. По детинцу тут же пополз новый испуганный ропот: Тень запирает греческого мастера, Тень берет княжье золото, Тень что-то творит за закрытыми дверями.

Грек сперва дрожал перед безмолвной женщиной в черном саване, но когда Донна высыпала на стол мягкое золото Тихомира и хрипло, властно объяснила свою задумку, его пальцы задрожали уже не от страха, а от азарта.

Она велела сделать не глухую личину и не мертвую маску, а тонкую золотую сетку, чтобы резные пластины легли поверх изувеченной кожи, не пряча ожог до конца, а превращая рваный край шрама в узор. При малейшем движении головы тончайшие чешуйки должны были колыхаться и сиять, как солнечная рябь на воде.

Багряная византийская парча, которую Донна кроила до первых петухов, открывала ее шею и высокую, чистую линию правой щеки — ту часть прежней Дары, которую пламя не сумело забрать. И это была не маскировка уродства, а кружевная броня женщины, решившей ковать свою судьбу из собственной боли.