Книга Сказка о сердце города, страница 36 – Ирина Тень

Она тихо встала, прошла к плите, зажгла газ. Синий огонёк заплясал под чайником, и вода в нём начала закипать, издавая тот самый утробный гул, который Ева любила. Этот звук был как обещание — новый день, новая надежда. Она достала из жестяной коробки заварку — ту самую, с жасмином, которую привёз Прокофий, и насыпала в две кружки. Запах чая разлился по комнате, смешиваясь с запахом сырости и старой бумаги.

Лев открыл глаза, когда пар от кружки коснулся его лица. Он моргнул, и в его взгляде, сначала затуманенном сном, медленно прояснилось осознание.

— Доброе утро, — сказала Ева, протягивая ему кружку. — Ты хорошо спал?

— Я не помню, когда в последний раз спал, — ответил он, садясь и принимая чай. Его пальцы обхватили кружку, и он с наслаждением вдохнул аромат. — Я не спал, я просто… отключался. Но сегодня я действительно спал. Без снов. Просто темнота.

— Это хороший знак, — сказала она, садясь напротив. — Значит, твой организм начинает доверять миру. Ты перестаёшь быть настороже.

— Мне нравится это чувство, — признался он, делая глоток. — Мне нравится быть здесь, с тобой. Без страха, без приказов.

Они пили чай молча, но молчание было не тягостным, а наполненным смыслом. За окном начинал просыпаться город: слышались редкие голоса прохожих, шум первых машин, где-то вдалеке залаяла собака. Ева закрыла глаза, прислушиваясь, и серьги Прокофия загудели слабым, едва уловимым эхом. Она слышала, как Шепоты просыпаются вместе с людьми, как они тянутся друг к другу, как город наполняется жизнью.

— Сегодня мы идём в Кунсткамеру, — сказала она, открывая глаза. — Фёдор Маркович сказал, что его друг будет ждать нас у потайного входа. Мы должны получить манускрипты, пока куратор не опередил нас.

Лев поставил кружку, и его лицо стало серьёзным.

— Я готов. Но ты уверена, что мы должны идти вдвоём? Возможно, тебе стоит остаться, а я…

— Нет, — перебила она твёрдо. — Мы идём вместе. Я не отпущу тебя одного. Мы теперь одно целое. Ты понял?

Он кивнул, и в его глазах промелькнула благодарность.

Они собрались быстро. Ева надела свою старую ветровку, спрятала серьги в карман, прихватила с собой отцовский компас. Лев проверил кулон на шее — камень был холодным, но, когда он коснулся его пальцами, он чуть заметно пульсировал, как живое сердце. Они вышли из убежища, и влажный воздух ударил в лицо, смешанный с запахом мокрого асфальта и дыма из печных труб.

Питер просыпался медленно, как старый лев, который нехотя разлепляет глаза после долгой ночи. Они шли через дворы, по переулкам, мимо старых домов, чьи фасады помнили ещё XIX век. Ева вела Льва знакомыми тропами, обходя оживлённые магистрали, и каждый поворот дарил ей новые звуки. Вот здесь, на углу Мойки и Невского, Шепот рассказывал о том, как в 1920-е годы здесь торговали книгами, и поэты собирались под аркой, чтобы читать стихи дождю. Вот там, у зелёного особняка с колоннами, голос повествовал о балах, где дамы в кринолинах кружились в вальсе, и одна из них потеряла перчатку, и эту перчатку хранили сто лет.

— Ты слышишь их? — спросил Лев, когда они остановились у моста через канал.

— Да, — ответила она. — Я слышу их всё громче. Серьги помогают мне настроиться. Но я слышу не только прошлое. Я слышу тревогу. Город боится. Он знает, что куратор ещё здесь, что он прячется в проводах, в камерах, в цифровых тенях.