Книга Сирингарий, страница 219 – Евгения Ульяничева

Ирфа вцепилась в каракатного, устояла на ногах.

Хлестнул свет, ударил по глазам, по коже, затем темнота обрушилась, затем — тихо стало, сумеречно, жемчужно.

Ирфа отняла лицо от чешуи караката, посмотреть осмелилась.

Чаруша держал за скулу кнута и повторял, глядя в глаза, раз за разом, одну бессмыслицу:

— Вишня, вишня, вишня.

А потом замолк, голову откинул, руку уронил.

Кнут застыл. Рывком подхватил чарушу, на ноги взметнулся, да прочь кинулся.

Догадалась Ирфа — куда. Амуланга горазда была врачевать, вот только знала Ирфа, что когда так люди вытягиваются…

Застило глаза, будто едким дымом. Не сразу поняла Ирфа, что плачет. Увидала вдруг — блеск какой. Ближе подошла, наклонилась, взяла со снега браслет створчатый. А говорил ведь, что не снимается. Видать, поломался.

Крови столько было, ровно вино разлили.

Прижала к животу браслет и пошла следом, к дому черноволосой Амуланги.

Амуланга в голос закричала, когда кнут влетел, мало дверь с петель не сорвав.

— Ты что, обезумел?!

Замолчала на миг, остолбенела.

Сивый со стола малого, рабочего, все смахнул, уложил тело недвижное.

— Помоги!

— Ты… ты что наделал?!

Сама к столу бросилась. Губы поджала, где ножом, где руками одежду сорвала. Выругалась зло. Пальцами жилу прижала.

На кнута взглянула.

— Сделай что-нибудь! — сорвавшись, закричал тот так, что потемнело в избушке.

Амуланга взвизгнула в ответ и влепила ему оплеуху. С щеки на щеку приложила, так, что голова мотнулась. Кнут подавился криком, замер.

Поняла Амуланга, что сейчас и ее прибьют. Застыла. Топнула, крикнула злым ломким голосом:

— Веревку тащи! Которой снопы вяжут! Быстро!

Распался кнут на птиц, вылетели те птицы в дверь да окна, стекла проломив…

Амуланга прижала пальцами глаза, быстро задышала.

Вернулась к Сумароку.

Тот глаза и открыл. Вздрогнула мастерица, и увидела вдруг, на что чаруша смотрел.

Застонала.

Склонилась над парнем. По глазам поняла — догадался.

— Не… не вреди ему, — выговорил Сумарок.

Амуланга криво улыбнулась, кивнула.

Погладила по щекам бледным, по вискам. Наклонилась, поцеловала в губы. Закрыла ладонями нос и рот, навалилась.

Сумарок вздрогнул, стараясь освободиться. Не хватило сил, дыр в нем оружие наделало, мясо вырвало с костями.

— Прости, прости, милый, прости, — шептала Амуланга заполошно, дико глазами на вход вскидывая.

Только когда прекратил дергаться, руки убрала.

Облизнулась — горько, солоно.

Едва успела отступить, как затемнело в зимнике, встал перед ней кнут. Глазами пересеклись — Амуланга отвернулась, потупилась.

Кнут на колени пал, обхватил друга руками, ткнулся лбом, так и застыл. Ровно кукла поломанная.

Амуланга отступила, глаз не сводя, взяла с поставца то, на что Сумарок перед смертью таращился.

Не по нраву был ей Сивый, вот уж верно. С первой встречи взаимно невзлюбила она Железнолобого. Но Сумароку смерти никогда не желала.

Неслышно ступая, обошла кругом, встала позади. Руку подняла. Знала она про соль. Знала, что сейчас едва ли вздумает кнут защищаться. Пожалуй, сам рад будет.

Постояла так. Решилась. Убрала оружие, наклонилась, за волосы кнута прихватила. Потянула.

Глаза у Сивого, прежде серые, с шалым блеском, точно дождь весенний, сделались будто железо мертвое.

— Тащи его на Тлом, Сивый. Есть еще время. Тащи его на Тлом.