Книга Тамам Шуд, страница 10 – Евгения Ульяничева

— Обижаешь, гаджо! Когда я против тебя держал?

— А Гвоздь? — поддел Волоха, поглаживая Еремию, точно лезущую под ладонь балованную кошку.

— Ну так, — цыган развел руками, — сам понимаешь, опыт на его стороне был…и потом, я столько загреб, с тобой же и поделился…

Волоха улыбнулся. Подпер подбородок кулаком, оглядывая Лут, приласкивая глазами.

— А хорошо мы сработали? — Дятел толкнул его в ребра. — Давно пора было с этим рыжиком ебальниками стакнуться да потолковать по-свойски, а то ходим-сеем, а этот хмырь и не чешется. Теперь вот, каперсы…

— Каперы, — поправил русый задумчиво, — но это ненадолго.

— Ясен хер, надолго только беременность слонячья, — согласился Дятел.

Волоха побарабанил пальцами, недовольно фыркнул:

— Все же, нет доблести в победе над больным врагом.

— Так он сам собой на голову отбитый, причем здесь мы?!

— Нет. То есть — не только это. Ладно, проехали.

Цыган залез пятерней в карман, надыбал жменю семок, закинул в рот и смачно захрустел.

— Глистов твоих лечить не буду, — так же задумчиво предупредил Волоха. — Пусть сами выздоравливают.

Цыган поперхнулся, и настал черед русого уклоняться от подзатыльника.

Выпь отпрянул, когда из воды показалась тонкая смуглая рука, бросила к его ногам двенадцатигранник-эдр. Воды Провалов он сторонился, а тут и Провал был особенный, всклень, по краешек, налитый парным молоком.

Нелепо уронил любимую безделку, а лезть за ней боялся.

Проследил с опаской, как пловец-ныряльщик легко отскользил обратно, по переносье укрытый матовой толщей воды.

Такие черные волосы и такая белая вода.

— Спасибо, — поблагодарил сипло, подбирая оброненную вещицу.

Она была теплой и мокрой, по-прежнему тяжелой. Выпь любил ее разглядывать, разгадывать, точно мутный, узорчатый сон.

Машинально обтер о рубаху. Чувствовал на себе пристальный, любопытный взгляд, и не смел глянуть в ответ. Щеки закололо, в ушах застучало так, что не сразу услышал чужие быстрые шаги.

Круто обернулся на окрик.

— А, это ты, пастух, — парень из соседнего стана разочарованно сплюнул, прикусил былинку, оглядывая воду Провала позади, — чего здесь шатаешься?

— Скотину выпаиваю, — Выпь коснулся высокой холки притершейся к бедру искрицы.

Пальцы укусило даже через защитные перчатки. Искрицы, тонкие и сухие лягастые создания, нарождались из оброненных с Полога молний, в почве отлеживались, а после выкарабкивались. Как из прутков ломаных сплетеные, ажурные, но живые. Их прежде сторонились, а потом наловчились приваживать. Искрицы, когда помирали, оставляли кусачие кости, а уж им нашли применение.

— Не видал здесь кого?

— Нет, не видал, — спокойно солгал Выпь.

Не сморгнул, выдержал пристрастный взгляд парня.

Тот снова плюнул — на этот раз пастуху под ноги — развернулся и пошел в обход Провала, неловко карабкаясь по сыпучему берегу, прорезанному гниловатыми нитями синеголова.

Сзади легко плеснуло.

Пловец уже стоял на суше в полный рост, и был он тем, кого в стане кликали тьманником-облюдком, обменышем-подкидышем. Прошел рядом, не смущаясь наготы, ногой спихнул сторожевой валун, вытянул из-под его бледного брюха подмятую одежду. Искрица заинтересованно подалась ближе, рассыпая с хребта искры, Выпь укротил ее, щелкнув языком.

Парень, гибко скруглив смуглую спину, натянул широкие штаны. На звук обернулся, нырнул в рубашку без рукавов, узлом стянул высоко на поджаром гладком животе. Все молчал — и Выпь молчал тоже. Ему казалось, что воздух загустел, задрожал.