Книга Тамам Шуд, страница 66 – Евгения Ульяничева

— Значит, ты ничего не знаешь про этого своего Нила?

— О, я знаю только то, что он пришел мне на помощь, и я обязан ему, — отозвался Лин.

— Разве ты не отплатил сполна, своей кровью? — Михаил не сдержал гримасы, благо Лин не мог его видеть.

Сама мысль, что можно без ущерба для совести прятаться за спиной ребенка, была удивительна и глубоко противна Плотникову. Праведным он не был, но свой внутренний кодекс чести соблюдал строго.

Нил-Крокодил авансом представлялся ему крайне отталкивающим типом.

— Это верно, — Лин смутился ненадолго, словно увидев его мысли. — Но все же.

Что «все же», Михаил недопонял, а Лин не досказал. Они пришли. Лодки теснились у пристани, как утки. Плотников выбрал одну — двухместную крылатку, узкую, хищно вытянутую, похожую обликом (особенно носом) на осетра. Перевозчика не было, вместо него предлагалось взять из автомата маршрутный шар. Плотников выбрал нужный маршрут, бросил в узкую прорезь лутон, поймал в ладонь хрупкую сферу. Закрепил ее в специальном углублении на носу лодки и та мягко засветилась по контуру зеленью.

— Прыгай, — велел Плотников, отвязывая якорную веревку.

Лин тут же оказался в лодке. С каким-то детским восторгом уселся на банке, повертелся, очевидно любуясь ночным пейзажем. Михаил разместился у носа.

Лодка качнулась и мягко взяла с места.

Ночной город сиял, как трухлявый пень, начиненный светляками. Лин глазами пожирал многоцветье, а Михаил напряженно следил за курсом. Самоходкам он не доверял, предпочитал стандартные весла, парус и мотор. Но шли они бойко, и очень скоро лодка благополучно притерлась боком к пристани.

Лин выпрыгнул на твердую землю, прежде чем Михаила посетила шальная мысль подать ему руку.

— Теперь гляди в оба, — предупредил он Первого. — Я этого твоего Нила в глаза не видел. И будет славно, если мы заметим его, а не наоборот.

— Понял, принял, — отозвался Лин явно услышанной где-то фразой.

Михаил только улыбнулся. Порой резвость Первого его обескураживала, но жизнелюбие и энергичность неизменно вдохновляли. У Лина была цель, были стремление и напор. Он не изводил себя думами о былом и тревогой о будущем, он жил и действовал, и Михаилу это было как глоток воды в пустыне.

Слишком давно он сам не жил по-настоящему.

Когда, к примеру, он в последний раз катался на лодке, да по ночному чужому городу?

Да и притоны тоже давненько не посещал.

Рынок Надежды ничего общего с рынком в дневном понятии не имел. Он открывался только ночью, и появлялся там, где днем стояли вполне мирные дома. Рынок вытеснял собой исшарканный дневной морок, блестел черным и золотым, горел и переливался, заманивая к себе легкомысленных девушек и легконогих юношей.

Торговые ряды ярусами уходили вверх, под плеск шелковых завесей. Сладко пахло ядом и благовониями, на прилавках исходили прозрачным соком ломти жареного мяса, под ногами хрустело битое стекло и шелуха орехов. Глаза липли к развалам сладостей и округлым спелостям дев в прозрачных одеждах.

Плетеные корзины доверху полнились колючими самоцветами, ржавыми замками, цепями и змеями. В клетках, подвешенных на мясницкие крюки, захлебывались песнями, как кровью, птицы, а им откликались нудная, костяная музыка и голоса из раковин, поднятых со дна морей далеких Хомов.

На миг потерял себя даже Михаил, а Лин так вовсе утонул, ошалел от удара по всем чувствам сразу. Плотников решительно выдернул его из мутного потока за ворот, чуть тряхнул.