Книга Первенцы, страница 104 – Дарья Чернышова

Гашек пожалел, что не успел даже помахать. «Прости, что огрел тебя лопатой», – сказал бы он, наверное, на прощание. Ворота вздохнули в последний раз. Гашек вздохнул тоже. В этом всеми забытом месте его почти ничего не тревожило, а с недавних пор один день покоя казался запредельной роскошью.

Наконец все собрались в дорогу – вот только все, да не все. Гашек искал глазами медный отблеск волос. И лишь теперь окатила жгучая волна осознания: девочки, которую Гашек вынес из горящей усадьбы и за которой всегда приглядывал, рядом больше нет – она ушла в неизвестность совсем одна, решив, что не нуждается в его присутствии и поддержке. Он похлопал по карманам на груди, будто надеясь отыскать там что-нибудь, что сможет немедленно вернуть все назад, жадно вгляделся в разбитые окна – вдруг Итка просто спряталась в замке?

Только она никогда не умела прятаться. Гашек вспомнил далекие киртовские дни, когда прошлое оставалось прошлым, а о будущем всегда заботились другие. «Когда я вырасту и выйду замуж, ты ведь тоже поедешь со мной в Тильбе?» – спрашивала она, пока он чистил копыта Ворона. Гашек потом щекотал ей бока и отвечал: «Конечно. Куда же ты без меня».

Наверное, тогда Итка говорила не всерьез – понимала, что это, скорее, Тильбе приедет в Кирту. Потому-то и женится. Так, в отличие от батраков, устроены господа.

— Скажи мне, на кой ляд ты его убил? – ударил в голову, молотом по наковальне, хрипловатый голос хаггедца-громилы.

Гашек не знал, как ему ответить. И, что намного хуже, не знал, как ответить себе – на этот и многие другие вопросы.

Сняв капюшон, Марко Ройда вздохнул. Он едва ли мог быть намного старше Бруно, но весь облик его говорил о том, что человек этот прожил долгую и чудовищно несчастную жизнь. Среди глубоких морщин на лбу – длинный шрам от виска до виска, и Итка, к ужасу своему, догадывалась о его происхождении. Взгляд усталый и блеклый, задержавшийся на ней мельком и снова заиндевевший словно бы изнутри. Марко достал из грязи арбалетный болт и вытер его о прохудившийся плащ.

Итка сжала и разжала кулаки.

— Оставь лошадь за домом, – бросил Марко вместо приветствия, – и проходи за мной.

Она, шагая медленно и неуклюже, словно по шею в воде, провела вороную вдоль укрепленной стены и привязала поводья к тоненькой осине. Как завороженная, развернулась на месте, чтобы сделать несколько шагов к аккуратной хижине и остановиться. «Чуть не забыла», – потом укорила себя Итка, неся под мышкой плотный сверток ткани, в котором спрятала тяжелую булаву. Кобыла проводила хозяйку негромким ворчанием.

Скромная обстановка хижины производила гнетущее впечатление: в этом доме не хотелось жить, здесь хотелось думать о смерти. Вместо окна – две узенькие бойницы, украденный свет из которых падал на пустой стол и скамью, накрытую волчьей шкурой. Марко жестом предложил сесть, а сам склонился над большим деревянным ящиком.

— Как ты нашла меня?

— Я путешествовала с ханзой Бруно. Вчера ночью сбежала.

На мгновение Марко замер, а затем медленно опустил широкие плечи. Он сидел спиной к Итке, перекладывая в ящике что-то тяжелое, и она не могла видеть его лица. Без лишних деталей рассказав о побеге из Кирты и пути, который привел их с Гашеком в Столицу на выступление «скоморошьей труппы», она ждала – сама не зная, чего. Неуютные стены давили неприветливой пустотой. Наконец Марко, выпрямившись во весь рост, обернулся.