Книга Первенцы, страница 121 – Дарья Чернышова

Вряд ли могло случиться что-нибудь страшнее.

Словно тысячу лет назад Итка, задыхаясь, выбралась через подземный ход и без промедления вскочила в седло. Запретила себе оборачиваться: не могла и предположить, на что толкнет страх и отчаяние. Пока Марко умирал там, в одиночестве, она не щадила сил кобылы: «Только преодолеть бы реку». Вода представлялась чертой, за которой все это оставалось в прошлом, с какой-то другой Иткой, с незнакомыми ей людьми. Река оказалась совсем неглубокой, и вороная без труда пересекла поток.

На другом берегу Итка натянула поводья, потому что опять не могла набрать достаточно воздуха в грудь. Спешилась, запуталась в собственных ногах, упала на колени. Прикусила язык, чтобы не закричать. Очень медленно восстановила дыхание. Коснулась земли обеими ладонями, попыталась вытащить из уголков разума слова, которые нужно ей сказать. Вместо них слышался голос Марко, и сердце опять начинало биться, как зверь в силках. Итка тихонько завела напев колдовской колыбельной, едва уняла нарастающее беспокойство – и получила тяжелый удар в затылок.

Притупленные ощущения только подсказывали, что происходило дальше, не утверждали наверняка. Стало очень холодно и влажно, но Итка не могла понять, отчего. Потом на живот и ноги будто положили каменные плиты. Ее закачало, как худенькую плоскодонку, в которой они со Сташем рыбачили на озере, – тук, тук, тук. Хотелось бы вовсе ничего не помнить, но сквозь плотный шепот воды, заполняющий, как сосуд, голову, Итка слышала рваное эхо двух голосов.

«Дай сюда треногу», – сказал один. «Обойдешься, – ответил другой, – это ж всего лишь девка». Первый как будто бы высморкался в рукав. «Ну, тогда кобылу стре… Гашек, твою мать!» Наверное, они так плотно занимались ею, что упустили из виду вороную. «И что тогда еще с нее поиметь?» – пробубнил вязкий голос. «Так вот, смотри какая одежка. Испачкал, сука. Что ж с нее крови-то, как с теленка?»

Спустя тысячу лет Итка рискнула все же поднять веки – испугалась, что захлебнется. Она лежала лицом в разрастающейся луже, а вокруг – никого, только шум бегущей воды. Никто не поможет, если не встанешь сама. Значит, боли придется подождать.

Итка оттолкнулась ладонями от земли. Голову обожгло изнутри, как будто в нее сунули факел. Каждое движение причиняло страдания, но взгляд цеплялся за конечную цель: нужно умыться, обязательно умыться в реке. Итка ползла молча, у нее не осталось сил стонать. Она чувствовала ноги, могла бы встать, только не теперь – еще нужно набраться для этого смелости.

Низкий берег обнял прохладой и свежестью. Итка плеснула воды себе в лицо, вздрогнула от колючей влаги, попыталась заправить волосы за ухо и поняла, что они безнадежно запутались. В этом колтуне прощупывалась круглая серьга: неужто, увлекшись кафтаном, они забыли поискать золото? Итка открыла рот и беззвучно рассмеялась. Смех обратился в немой, придушенный крик. Она и хотела бы, может, заплакать, но слез не осталось тоже – все их поглотило пламя ее пожаров. Тучи услышали тихий вопль и разразились громом за нее.

Добравшись до ближайшего дерева, она крепко обняла ствол и села. Постаралась прикрыться обрывками одежды, но быстро бросила это неблагодарное дело. «Надо же, Гашек, – подумала Итка. – Одного из них звали Гашеком». Он сказал бы: «Мне это не нравится», – ему ведь прежде не нравилось, когда кто-нибудь мучился.