Книга Возвращение Повелителя. Книга I, страница 109 – Александр Владыкин

Ах, вот оно что… Она какой-то там потомок по какой-нибудь боковой ветви Бернгарда Киндского Плешивого. Кто бы мог подумать? Но зато хоть стало понятно, чего она так испугалась. Увидела, как я выхожу из сумрака, вспомнила это глупое предсказание и…

Как же. Не забыл я Бернгарда, конечно. Редкостной тварью был. Даже на фоне других властителей, тоже особой пушистостью не отличавшихся. Абсолютная власть над жизнью и смертью подданных, как известно, развращает. Но он всех перещеголял и превзошел.

Ближе к старости совсем спятил и, помимо других изощренных жестокостей, любил, наглотавшись разных снадобий для усиления мужских возможностей, насиловать всех девиц, какие ему только на глаза попадались. Почти всех их после этого еще и убивал. Ходили слухи, что такая чаша не минула даже его собственную внучку, которой тогда едва десять лет исполнилось. Она, правда, жива осталась, но умом тронулась.

Убил я его лично. Сам. Просто в разгар какого-то торжественного приема прошел в сумраке в его дворец и, внезапно появившись перед его троном, вонзил королю кинжал в глаз. Потом я сбросил его тело с помоста и сам уселся на освободившееся место. Как тогда все замерли сначала! Затем кто-то бросился бежать, кто-то попробовал в меня разными заклинаниями запускать, но мой щит легко их отражал, а кто-то сразу выразил готовность принести мне клятву верности. Да, красиво получилось.

Я тогда еще порадовался, что впервые королевство почти бескровно захватил. И ошибся. Когда, казалось бы, все уже успокоилось, и я назначил в Кинд своего наместника, ближайшие родственники Бернгарда подняли против моей власти восстание. И вот оно было кровавым. То, какой казни предали моего наместника, даже вспоминать не хочется. И да, я тогда приказал перебить всех родственников Плешивого, участвовавших в восстании.

Только ничего ни о каких десяти коленах я не говорил. Столь высокопарная чушь была мне несвойственна. Видимо, это потом уже оставшиеся в живых придумали, и каждое следующее поколение, подозреваю, еще добавляло разных ужасов в мое описание. Неплохой замысел — страх перед кем-то сплачивает не хуже ненависти к кому-то. Вот и эта семья, как я погляжу, снова до графов и графинь поднялась, хотя я тогда распорядился лишить их всех владений и титулов.

— Бернгард Плешивый был животным, — ответил я. — И некоторые его родственники были не лучше. Но, во-первых, я не клялся уничтожить всех, кто имел к нему какое-нибудь отношение, а во-вторых, ты не можешь быть никакой его там пра-пра и так далее. Прямых потомков у Плешивого не осталось. Уж поверь, я об этом позаботился!

В живых из семьи покойного короля я тогда только ту девочку приказал оставить и ее мать, которая была замужем за сыном Бернгарда, то есть — его кровной родственницей не являлась. Ну, и разные двоюродные, троюродные, конечно, не пострадали, если в бунте не участвовали.

— Я не по прямой линии, — мои слова, кажется, нисколько Вениру не успокоили, а только еще больше напугали. — И вы сейчас сами только что подтвердили, что вы — это вы. Вы говорите о короле Бернгарде и всех тех событиях так, что становится ясно, что вы принимали в них участие. Вы вернулись, — она совсем поникла.

М-да… Тут в чем-то переубеждать смысла нет. Да и не собираюсь я этим заниматься. Будет упорствовать, шарахаться от меня или еще того хуже — кому-нибудь расскажет весь этот бред, превращу в бесправную варну и подарю тому же Давлееву, а графом я его и каким-нибудь другим способом сделаю. Это я Венире и изложил.