Книга Зловещие топи, страница 183 – Виолетта Орлова

— Не волнуйся, Тин. Ты же его знаешь. Он нигде не пропадет, наш друг. Главное сейчас – организовать твой побег. Я же еще поразмыслю на этот счет, но сперва поговорю с мамой. Скоро она придет навестить меня. Вместе мы придумаем, как выбраться. А до сего момента тебе лучше временно забыть о том, что мы друзья.

— Боюсь, я и так слишком долго забывал об этом, – виноватым голосом проговорил Тин. – Я страшно обиделся на вас и напридумывал себе единорог знает чего. Да еще и моя врачиха мне мозги запудрила; кажется, они у меня за время пребывания в больнице совсем уменьшились. Я даже размышлять не могу, как раньше: сознание путается.

— Не переживай, приятель. Я на тебя не в обиде. Да и никто из нас. Твоей вины в произошедшем нет. Но сейчас послушай меня и веди себя, как раньше. Нам нужно привлекать как можно меньше внимания.

— Я постараюсь, – неуверенно пробормотал Тин, из-под своих ресниц с восхищением наблюдая за Даниелом. Удивительное дело: как может поменяться человек, если однажды сам того захочет! Вечно унылый, сгорбленный, испуганный и робкий, Даниел сейчас столь же не походил на самого себя, сколь обычный дождевой червяк не походит на парящего в небе гордого орла. Казалось, юноша примерил однажды костюм смелого и уверенного человека, да так и остался в нем. Его лицо пылало мужеством и внутренней силой, темные глаза горели воодушевлением, да и вообще он весь выпрямился, расправился, как растение после обильного полива. Тонкие черты его лица, в былые времена казавшиеся излишне мелкими и неприятными, теперь придавали его облику благородства.

— Ты так изменился, – вновь тоскливо повторил Тин, с огорчением думая, что он сам еще пока, увы, далек от идеала. – Куда девалась твоя манера говорить: «Добром это не кончится»?

Даниел приятно рассмеялся, и ласковый смех его тоже как будто стал на порядок выше, увереннее и смелее.

— Я по-прежнему убежден в наихудшем исходе развития событий, однако, кажется, в моем сердце начала маячить вера в то, что даже самое плохое, что с нами происходит, может впоследствии обернуться чем-то хорошим.

Приятели с большой неохотой расстались; в сердцах их зарождалась гнетущая тревога: они боялись, что выдадут себя, попадутся в ловушку, не осуществят задуманное. Тин страшно переживал, что может навлечь беду на славную семью добрых академиков, а Даниел боялся, что другу не удастся убежать. Вдобавок ко всем волнениям честным юношам претила сама мысль о том, что нужно притворяться. Но иного выхода не было.

Тин сделал вид, что вновь водит дружбу с Мирритом и Калмом, хотя каждый раз при взгляде на их самоуверенные выхоленные физиономии у него все переворачивалось внутри от неприязни. И как это он раньше не замечал, что, например, Калму решительно на всех наплевать, даже на родных? И что тот думает только о своей изнеженной персоне, которую ежедневно направляет на завтраки, обеды и ужины с такой важностью и щепетильностью, будто считает себя перстнем короля? А Миррит был столь завистлив и охоч до чужой собственности, что возжелал бы даже болячки соседей, если бы те показались ему хоть сколько-нибудь необычными и привлекательными.

Соседи Тина напоминали злобных шакалов, когда принимались обсуждать новичка. Странное дело, но их с самого начала почему-то очень озаботил Даниел. До встречи с новичком им были абсолютно безразличны вновь прибывшие. Поступающие в больницу, казалось, терялись в эвкалиптовом пару, меняли форму, расплывались; под воздействием лекарств и «мудрых» увещеваний докторов они даже в какой-то степени теряли свою личность, ибо начинали верить в навязанные им врачами постулаты, забывая о собственных ценностях. Больничное сообщество являло собой сборище эгоистов: так пациентов учили, и на то было направлено лечение. И в этом своем эгоизме больные походили друг на друга, как две равные горсти песка: никто ничем не выделялся и не проявлялся.