Книга Янтарная гавань, страница 552 – Виолетта Орлова

Словом, суд обещал стать настоящим представлением, что, впрочем, было недалеко от истины. Начало было назначено на самое раннее утро, но многие пришли задолго до установленного часа, ибо их нетерпение и любопытство достигло предела. Тихонько перешептываясь, дамы в изящных чепчиках с голубиным пухом занимали свои места.

Какие тут только не встречались лица! И красивые, и неприглядные, и грубые, и нежные. Вся беруанская элита была в сборе.

Суд присяжных состоял из пяти женщин и одного мужчины. Забавно, но сидели они в ряд, словно в соответствии со своим весом – с левой стороны на краешке стула, обитого малиновым бархатом, как на жердочке, примостилась тоненькая, сухая женщина, своим видом похожая на старую скрюченную корягу. Рядом с ней размещалась коллега уже чуть потолще, затем еще и еще, а правый край замыкала совсем уж дородная дама, которая все никак не помещалась на одном стуле и занимала целых два места.

В центре этого странного женского сообщества восседал один-единственный мужчина присяжный; на лице его играла какая-то глупая безмятежная улыбка. Судя по всему, он мыслями витал далеко отсюда.

— А сколько ему лет? – с живым любопытством поинтересовалась одна из пожилых посетительниц, богатая беруанка, сидевшая в первом ряду. Она уже наставила свой монокль на сцену, хоть там пока еще никого не было.

— Кому это? – прошамкала ее соседка, с видимым удовольствием отправляя себе в рот один за другим жуков в шоколадной глазури.

— Как кому? Убийце.

— Так разве он уже убил кого-то?

— Ах, и не раз!

Услышав эти слова, первый ряд заволновался. Кто-то не выдержал и выкрикнул:

— Старые метелки, неверно вы говорите! Никого он не убивал! Он с ума сошел и лечился долго в Короедникова… А потом влюбился в медсестру, заревновал и стал ей ножом угрожать, вот его сюда и направили!

— Вздор, совершенный вздор! – громко возразила пожилая дама, спокойно пропустив мимо ушей неприятное обращение. Хотя, возможно, причина такой лояльности крылась в том, что старушка на самом деле плохо слышала. – Вовсе не в Короедникова он лежал. А в городке отсталом лечился. А потом, яростно покусав врачей, сбежал оттуда и сразу принялся за свое грязное дело!

— Да какое же дело?

— Ясно за какое! Нападал на всех без разбора.

— Ах, может, зря мы в первом ряду сидим? В нашем-то возрасте надо бы поберечься… А вдруг он и на нас накинется?

— Так нет же! Он ведь будет со связанными руками!

Подобные высокоинтеллектуальные разговоры велись в зале, покуда посетители, волнуясь, ожидали главных действующих лиц. Никто на самом деле не понимал, что происходит, но (как это часто бывает) у каждого сформировалась своя точка зрения, которую он был готов доказывать с пеной у рта.

Процесс еще толком не начался, а люди уже успели рассориться друг с другом, до смерти обидеться, возмутиться, но при этом (надо отдать им должное) с завидным упрямством армутских ишаков остаться при своем мнении. Снисходительно поглядывая друг на друга, достопочтенные беруанцы как бы говорили про себя: вот ты не знаешь, что на самом деле происходит, потому что глуп и недальновиден. А я знаю, потому что, стало быть, умен и прозорлив.

Обвиняемый должен был сидеть на сцене, как главный действующий герой пьесы. Скучающие беруанцы страстно любили развлечения и показные представления, а суд, по сути, для них ничем не отличался от обычного спектакля, за тем лишь исключением, что сейчас решалась судьба реального человека, а не вымышленного героя. Большой стул, предназначавшийся для подсудимого, был расположен прямо под окном; таким образом, солнечный свет, беспощадно пронзая полумрак цирковой арены, должен был в деталях освещать лицо обвиняемого. В крыше имелось еще несколько таких своеобразных светильников – для прокурора, свидетелей и, конечно же, адвоката. Указанные лица должны были вставать прямо под окнами в момент своей речи.