Книга Говорящие кости, страница 362 – Кен Лю

Саво брел по колено в снегу.

Вот уже год с лишним странствовал он по Дара. Прошло много времени с тех пор, как он последний раз смотрелся в зеркало или брал в руки гребень, поэтому борода его и волосы сбились в косматый, нечесаный ком с вплетением травинок и веточек. Покрытая застывшей коркой от дыхания щетина топорщилась, как усеянный жемчужинами воротник.

Поначалу Саво руководствовался одним-единственным стремлением – убежать как можно дальше от всех: от сестры и Фары, от наставницы Рати Йеру и друзей из Цветочной банды, от вдовы Васу и персонала «Великолепной вазы». Убежденный, что Дзоми пошлет ему вслед «предусмотрительных», он держался в глуши и избегал городов и поселков, думая только о том, как сбежать и выжить.

Но разве можно скрыться от демонов, гнездящихся в каждом твоем дыхании и ударе сердца? Как примирить противоречивые чувства, грозящие расколоть тебе мозг?

По мере того как дни становились короче и холоднее, у юноши не оставалось иного выбора, кроме как заходить в селения в поисках приюта и пропитания. Он просил милостыню и батрачил, брался за любую случайную работу, ночевал в подвалах и конюшнях. В целом ему удавалось справляться с поставленной задачей – выживать и не привлекать к себе внимания. Но какой ценой? Пока весь Дара встречал Новый год, Саво бродил один в потемках, безнадежно увязнув в правде, которую хотел считать ложью, и во лжи, которую хотел считать правдой.

Теплая весна и жаркое лето принесли некоторое облегчение. Выдавая себя за поденщика, странствующего в поисках работы, Саво посетил места, известные ему только из поэтических описаний мастера Надзу Тей: он побывал в святилище Гегемона и на могиле принцессы Кикоми, видел плавучие башни Мюнинга и окутанные туманом форумы Боамы. Вспоминая лекции мастера Рати Йеры по инженерному искусству, он в восторге разглядывал ветряные мельницы Кокру, прослеживая путь энергии, передающейся от почти невесомых шелковых крыльев через хитроумную систему рычагов и шестерен на монотонно, но неустанно вращающиеся жернова. Саво смотрел представления уличных артистов и народные оперы, находя в них временное убежище от реальности: это словно бы был привет от Ароны Тарэ. Преследуемый в грезах светлой улыбкой и сладостным голосом Фары, он искал ее в каждом увиденном в поле одуванчике, в каждом мазке кисти на картинах уличных художников, в каждом ароматном или пряном блюде на лотке разносчика.

Но поскольку к концу года истекал срок мирного договора с льуку, разговоры в чайных домах все чаще обращались к войне. На рынках собирались толпы желающих послушать рассказы бывалых солдат о героизме и самопожертвовании. Игорные притоны и дома индиго оплачивали спектакли, воспевающие сражения прошлого, и обещали делать взносы на содержание ветеранских сообществ и сирот войны. Юные школяры заявляли о намерениях променять писчий нож на острый меч, а иглу для вышивания – на весло воздушного судна. Казалось, сам воздух был насыщен шелкокрапинной силой, потрескивающей от воинственного духа.

Легко ли видеть, как соплеменники твоего отца отправляются на войну с народом твоей матери? Можно ли беззаботно бродить по миру, который движется навстречу тысячекратно увеличенным ужасам Киго-Йезу? Как вынести превращение живописной, словно акварель, красоты Дара, этого калейдоскопического букета красок, в коем самым ярким цветком была Фара, в контрастное пятно из кроваво-алого и белого, как кость? Можно ли спокойно смотреть на то, как этот прекрасный букет вянет под воздействием безжалостной логики войны, где есть лишь две возможности – убивать самому или быть убитым?