Книга Говорящие кости, страница 416 – Кен Лю

Соблюдая правильный порядок движений, было гораздо проще писать красиво и экономично, логограммы при этом получались классических, стандартных пропорций. По причинам как эстетического, так и исторического характера разные школы каллиграфии вырабатывали различные порядки начертания логограмм, да еще и в отдельных регионах Дара тоже встречались свои вариации.

Тасэ-Теки никак не удавалось запомнить порядок нанесения штрихов. Хотя он понимал, что необходимо следовать установленному шаблону, сам этот шаблон казался юноше непонятным и связывающим руки. Ум его всегда спешил вперед, к следующей идее, к следующей части загадки, и писал он так, как если бы обтесывал топором деревянную чурку: рубануть здесь, пару раз махнуть там, после чего предпринять несколько отчаянных попыток подправить допущенные ошибки… В результате его логограммы напоминали кости, обглоданные стаей собак, или хижины, возведенные нерадивыми строителями: неровные столбы, покосившаяся крыша, кривые стены, окна и двери не там, где надо.

— Ты мальчик умный, – вздыхала, бывало, мастер Надзу Тей. – Но боюсь, только мне по силам прочесть, как ты излагаешь свои мысли.

Ему оставалось лишь признать правоту наставницы. Когда Тасэ-Теки доводилось читать одно из своих ранее написанных сочинений, даже он сам с трудом мог распознать исковерканные логограммы, ставившие его в тупик, словно то был некий тайный шифр.

Хотя теперь Тасэ-Теки работал в «Снежном пере», однако почерк его не слишком улучшился. Сколько бы юноша ни медитировал и сколько бы он ни совершал под руководством наставников упражнений на терпение, шрифт, выходивший из-под его руки, оставался едва читаемым. Вместо деликатной работы по реставрации древних рукописей послушнику по большей части поручали просто копировать уже спасенные книги. Но даже в этом случае старшие братья и сестры зачастую засиживались допоздна, переделывая его работу. Тасэ-Теки было ужасно неудобно, что он доставляет окружающим проблемы.

Однако настоятель Сломанный Топор не спешил ставить на нем крест.

— Сестра по имени Отринувшая Желания говорит, что ты нетерпелив, как жеребенок, и перебегаешь к следующему стожку травы, толком не доев предыдущий, – промолвил он задумчиво. – Эту необузданность твоего характера следует не сдерживать, а направить в нужное русло… Как я понимаю, ливневый шрифт Пидаджи с трудом дается многим братьям и сестрам. Но быть может, неудержимый ток мыслей наставника поточников требует столь же неуемного книжного лекаря? Ну что, попробуешь?

Тасэ-Теки согласился, однако не по той причине, которую озвучил настоятель. Его не интересовал Юшин Пидаджи, но ливневый шрифт был излюбленным каллиграфическим стилем Фары, стремившейся в своем искусстве скорее к выразительности, нежели к строгости формы.

«Писать как Фара, – размышлял молодой человек, – означает отчасти уподобиться ей».

Но пока что эксперимент протекал не особенно удачно. Воспроизводить свободно льющийся почерк мудреца-поточника (и юной принцессы Дара) оказалось ничуть не проще, если даже не сложнее, чем писать строгим официальным шрифтом, более подходящим для классиков ано.

Минули недели с того момента, когда Тасэ-Теки издал восторженный возглас, впервые увидев на своем столе в «Снежном пере» книгу Юшина Пидаджи. Все рабочее время он честно посвящал реставрации единственной рукописи, которую извлекли из усыпальницы одного герцога из Кокру, умершего шесть веков назад. Иногда на воссоздание всего одной только колонки логограмм у него уходил целый день, а результат все равно не радовал: шрифт выглядел мертвым и неуклюжим, лишенным живости автора оригинала.