Книга Пустующий трон, страница 439 – Кен Лю

Значит, Одуванчик ездила вместо него.

— И как обстоят дела у беженцев? – осторожно спросил Кинри.

— Неплохо, – ответила она. – Когда мы выгрузили продовольствие, я немного побыла с ребятишками. Рассказывала им всякое, учила детским песенкам. Их родители надеются, что допросы скоро прекратятся и им позволят покинуть лагерь и поселиться в Дара.

Говорила девушка легко и беззаботно, и Кинри чувствовал, что она старается ради него. Он ведь тоже представлялся беженцем из Укьу-Тааса. Но лицо Одуванчика оставалось грустным.

— Что-то не так? – спросил он. – Что тебя тревожит?

Одуванчик хотела было ответить, что все в порядке, но передумала и со вздохом призналась:

— Я пообщалась со взрослыми беженцами и узнала, что творится у них на родине. Это просто ужасно. Поверить не могу, что самые обычные люди, наши современники, а не злодеи из старинных саг, способны на такие преступления. Теперь мне будут сниться кошмары.

Кинри промолчал. Его и самого до сих пор навещали кошмары о событиях в Киго-Йезу.

— Не понимаю, почему льуку такие жестокие. Неужели они и правда хотя истребить всех, кто не принадлежит к их народу? – Одуванчик задрожала от ужаса и негодования. – Мой брат… не устает повторять, что хочет пойти воевать с льуку, и мне кажется, что теперь я хотя бы немного начинаю его понимать.

Кинри пытался сохранять самообладание. Слова девушки разили его, словно молнии.

«Что она скажет, когда узнает, кто я на самом деле?»

— Может, не все льуку такие, – пролепетал он. – Я… знал некоторых кулеков и наро… и даже танов, которые… не хотели убивать…

Он запнулся, не представляя, как оправдать свой народ. Если все беженцы как один повторяли рассказы о зверствах, то стоило призадуматься: выходит, что не только Кутанрово была чудовищем. Кинри не знал, как сопоставить увиденное в Киго-Йезу с изложенными перевспоминателями историями о сострадании и отваге Тенрьо; не знал, как смириться с тем, что увиденное было правдой, что рассказы беженцев были правдой, что намеки учительницы Надзу Тей были правдой. Все это заставляло его усомниться в мечте императора Такэ о гармоничном сосуществовании льуку и местного населения, в искренности настойчивых требований матери узнать как можно больше о культуре Дара, в общепринятом оправдании завоеваний льуку якобы совершаемых ради освобождения коренных жителей от тирании.

Становилось все сложнее поверить в то, чему его учили придворные учителя в Крифи. Разница между Укьу-Тааса и центральным Дара была слишком велика. Поведение дара, живущих под властью императрицы Джиа, со всеми присущими им достоинствами и недостатками, а также чувства, которые испытывали знакомые ему люди – Лодан и Мати, госпожа-хозяйка Васу, члены Цветочной банды, Одуванчик и даже Тифан Хуто, – сообщали юноше одну непреложную истину: это общество не было рабским, не гнуло спину под ярмом тирана.

Он любил Укьу-Тааса, свою родину, но Дара был свободен по-настоящему.

«Не это ли имела в виду наставница Надзу Тей, говоря о том, что опыт – лучший учитель?»

Кинри отогнал эту мысль. Нет, подобное просто не могло быть правдой. Ну никак не могло.

Наверняка он ошибается. Просто чего-то не замечает или не понимает.

Молодой человек придерживался мнения, что Кутанрово и ее сторонники были чудовищными исключениями из правила, не олицетворяли истинный дух льуку. Иначе просто и быть не могло.