Книга Пустующий трон, страница 459 – Кен Лю

— Я хочу… быть с Одуванчиком.

Гозтан рассмеялась:

— А кроме этого? Я знаю, что ты переживаешь за нее и друзей. Чего еще тебе хочется?

Кинри решил рассказать матери обо всем, о чем прежде не решался упоминать вслух.

— В Дара гораздо больше мирных изобретений, чем военных. Я хочу изучить их и помочь Укьу-Тааса. Мирные искусства помогут найти гармонию с коренными жителями.

— Каким образом?

— Не знаю. – Юноша огорченно помотал головой. – Но нельзя следовать идеям Кутанрово. Твои гораздо лучше. Это то, чего хотел пэкьу-вотан. – Он не стал упоминать, что сомневается в последних словах.

— Поэтому ты и пошел учиться к Рати Йере?

— Да.

— Мы все поступаем так, как велит наша природа, – кивнула Гозтан. – Но иногда вся жизнь уходит на то, чтобы эту природу понять.

Кинри хотел, чтобы мать объяснила ему, что имеет в виду, но она вскинула руку.

— Времени у нас в обрез. Идем, я покажу тебе, как играть на трубах Пэа.

— Зачем?

— В Дара много красот, – сказала Гозтан, – но не забывай, что льуку превыше всего ценят голос. Жизнь рождается из дыхания, голоса и слуха. Чтобы хорошо играть на трубах Пэа, нужно научиться слушать свое сердце и петь звучащую в нем песню. Трубы усиливают твое внутреннее дыхание, равно как этот сон усиливает твои глубинные сомнения.

Гозтан показала сыну, как пользоваться мундштуком, как при помощи него получается горловое пение. В реальной жизни Кинри не раз видел, как по праздникам играют на трубах Пэа, но сам никогда не пробовал. Однако во сне он без особого труда научился, как будто играл всю жизнь, а мундштук был частью его самого. Наверное, помог недавний урок игры на цитре, что ему дала Одуванчик. Музыка есть музыка.

Кинри набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул. Он пел о своих сомнениях насчет истины, о тоске по дому и родному очагу, о волнении, что испытывал всякий раз, когда видел Одуванчика или слышал ее голос, о тревоге за Лодан, Мати, вдову Васу и «Великолепную вазу», о восторге, с которым изучал каждую деталь изобретений Рати.

Пока он дул в мундштук, мать стояла рядом и давила на накачанный пузырь. Из труб вырывалась мощная, торжественная музыка. Она ощущалась не столько ушами, сколько костями, и все тело Кинри вибрировало в такт, как будто его несли на крыльях гаринафины.

К восторженной радости примешивались тоска и грусть, когда он видел, с каким удовольствием мать слушает его игру.

Посмотрев вниз, юноша заметил, как кожа на мундштуке натягивается и дрожит, когда он тянет трубу. Мундштук, изготовленный из рога, был шишковатым, с более тонкими сегментами между шишками. Пузырь то надувался, то сжимался вокруг трубы, напоминая об узловатой веревке в руках шамана-рассказчика, равно как и о веревке, протянутой между заостренными шестернями в кресле Рати…

Вечер того дня, когда состоялся второй кулинарный поединок

Кинри прибежал на кухню посмотреть, как обстоят дела. Тележки выстроились у заставленного тарелками стола, словно быки на водопой. Подъезжая к столу, каждая тележка останавливалась. Мати приветствовала котиков, собачек, мартышек, птичек и мышек, кормила их, после чего рассматривала сложенные в тележку восковые таблички. На каждой из них рукой Одуванчика были вырезаны стилизованные изображения двух закусок, и гости просто отмечали желаемое. Мати клала тарелки на тележку и отправляла ее к Рати, дожидавшейся на следующей станции.