Книга Пустующий трон, страница 521 – Кен Лю

«Нет, это невозможно. Не верю».

— И ты не отправилась с ней? – прохрипел Кинри, пытаясь отвлечься.

— Нет. Я осталась, чтобы воплотить в жизнь другие мечты.

— Эти мечты важнее любимого человека?

Кинри дотронулся до нагрудного кармана, где теперь надежно хранился ранее конфискованный у него платок. Он и помыслить не мог о расставании… если только Одуванчика не смутит, что он наполовину льуку, если только она не… Кинри даже думать о таком не хотел.

Дзоми вздохнула:

— Наверное, поэты назвали бы нашу любовь «трагедией амбиций и тщеславия», ведь в поэзии любовь ставят превыше всего. Но мы с Тэрой понимаем, что в мире существуют и другие достойные идеалы, а разлука еще не означает конец любви.

Кинри задумался, действительно ли Дзоми верила в это или просто таким образом утешала себя. Он знал, что принцесса Тэра погибла, пытаясь преодолеть Стену Бурь: это было общеизвестно.

— Потом я выкупила чайный набор у владельцев, чтобы он напоминал мне о ней, – продолжила Дзоми после небольшой паузы. – Не додумалась попросить что-нибудь на память у самой Тэры.

— Может, ты ничего не попросила, потому что не верила, что она уплывает навсегда, – произнес Кинри, думая о том, что тоже не взял ничего на память у мастера Надзу Тей.

— Может быть, – ответила Дзоми, – но боги оказались милостивы. Она не уплыла навсегда.

— Что?

— Хотя Тэра сейчас по другую сторону Стены Бурь, она не пересекла Реку-по-которой-ничего-не-плавает. – Дзоми указала на черепашьи панцири. – Они приплыли из Укьу и Гондэ, и я знаю, что их прислала Тэра, потому что куникин – наш особый знак.

Новость о том, что принцесса Тэра не погибла, а смогла проникнуть в Укьу, стала для Кинри новым потрясением. Кажется, теперь уже ничто не могло его удивить. Он невольно напрягся, как гусеница тасэ-теки, когда гриб проникает в ее тело, и смутно задумался, попадались ли такие панцири Танванаки и его матери, а если да – догадались ли они об их истинном значении.

— Принцесса весьма находчива, – сказала Дзоми. – Думаю, она сделала гравировки на панцирях десятков, а то и сотен черепах и отправила их по великому ветровому течению, надеясь, что хотя бы несколько проплывут сквозь Стену Бурь. При этом она намеренно оставляла двусмысленные послания, чтобы льуку ни о чем не догадались. Только я знаю, почему на панцирях изображен трехногий кувшин.

Кинри гадал, что подумала бы об этих символах Танванаки. Приняла бы изображение гаринафина за крик о помощи от льуку из Укьу? Или сочла бы их сигналом о прибытии флотилии с подкреплением?

Юношу терзало беспокойство. Дзоми делилась с ним государственными тайнами, информацией, в которой отчаянно нуждались его мать и пэкьу. То, что Дзоми свободно об этом рассказывала, как сестра брату, означало, что она убеждена в его верности, считает Кинри одним из дара. Она верила в силу кровных уз, не сомневалась в его лояльности. Но разделял ли он сам эти чувства?

Что будет с ним, если он не захочет стать дара, подданным Трона Одуванчика? Что сделает секретарь предусмотрительности, если он откажется принять ее сторону?

— Я была бы не прочь и этот тоже добавить в коллекцию. – Дзоми взяла панцирь, на котором Ога выгравировал свою семью и карту Дара. – Если хочешь, эта комната будет и твоим убежищем, полным любви. – В голосе ее слышались нотки тоски по близким, по домашнему очагу и семейному покою.