Книга Восхождение Морна. Том 6, страница 42 – Сергей Орлов

— Поняла, наставник. Никому ни слова.

— Молодец. Свободна.

Она исчезла, а я пошёл наверх переодеваться, потому что до выхода оставалось чуть больше часа, а являться на приём к коменданту в рубашке, пропахшей песком, потом и перьями Сизого, было бы дурным тоном даже по меркам Сечи.

Пока я застёгивал чистую рубашку и пытался привести в порядок волосы, которые после утренней тренировки торчали во все стороны с упрямством, достойным лучшего применения, в голове складывался план вечера, и план этот, при всей его внешней простоте, имел достаточно подвижных частей, чтобы развалиться от одного неверного слова.

Первое: найти Жилина и начать разговор. Обычный, человеческий, без единого намёка на дело, потому что купцы такого уровня чуяли торгашей за километр и инстинктивно закрывались, как устрица при виде ножа. Сначала знакомство, потом интерес, потом дело.

Когда-то я наблюдал за тем, как лучшие агенты работали с потенциальными спонсорами. Они никогда не начинали с денег, всегда с истории, с общей темы, с чего-то, что могло зацепить собеседника лично. Жилин был бывшим ходоком, а значит, Мёртвые земли, Сечь, старые маршруты. Это был язык, на котором он говорил.

Второе: комендант. Давить не нужно, намекать тоже, и уж тем более произносить имя Марфы вслух. Достаточно было дать понять, что я знал больше, чем следовало, и что мне было выгоднее молчать, чем говорить. Один правильный взгляд в нужный момент, одна фраза, которую можно было истолковать двояко. Этого хватило бы. Гнедич не был дурак, он сразу поймет к чему я веду.

Третье: Туров. Кондрат наверняка будет на приёме, потому что пропустить ужин с «высоким гостем» для человека его положения означало бы публично расписаться в том, что он больше не игрок, а значит, мне нужно было успеть поговорить с ним до отъезда.

Туров уезжал, и его физическое присутствие в Сечи переставало быть моей крышей, но связи и имя никуда не девались, и если предложить ему долю в торговле ингредиентами через Жилина, то рекомендация из благодеяния превращалась во взаимовыгодную сделку, а Кондрат Туров был из тех людей, которые уважали выгоду куда больше, чем просьбы.

Я затянул пояс, проверил, как сидел нож на голени, и посмотрел на себя в мутное зеркало, которое Надя повесила в коридоре «для приличия» и которым пользовался, кажется, только Сизый, причём исключительно для того, чтобы проверить, не выпало ли перо из хохолка.

Из зеркала на меня смотрел семнадцатилетний парень с серьёзными глазами и лицом, которое за четыре месяца в Сечи успело загрубеть, обветриться и потерять тот столичный лоск, который и без того был довольно условным.

Пока далековато от грозного аристократа, зато от прежнего Артёма Морна, избалованного наследника, который прогуливал тренировки и считал главной проблемой в жизни выбор между двумя сортами вина за ужином, тоже мало что осталось. Тот мальчишка практически не владел магией, а этот владел тремя стихиями, имел в подчинении людей, готовых по его слову вышибить любую дверь в городе, и смотрел так, что взрослые мужики отводили глаза первыми.

В целом… красавчик!

— Братан! — голос Сизого донёсся снизу. — Братан, ты чё там, помер? Уже без пяти семь! Серафима ждать не будет, она ж тебя заморозит!

— Иду.

Я сбежал по лестнице, подхватил плащ с крючка у двери и вышел на улицу, где Сизый уже переминался с лапы на лапу, подпрыгивая от нетерпения.