Книга Восхождение Морна. Том 8, страница 9 – Сергей Орлов

— Это вино?

— Какое нахрен вино? Ты сегодня чуть не сгорел изнутри, причём в самом прямом смысле. Так что на ближайший месяц можешь вообще забыть про всё, где есть хоть капля алкоголя.

Феликс что-то недовольно проворчал себе под нос, но кружку всё-таки опустошил. Жадно, до дна, расплескав половину на грудь и даже не заметив этого.

Затем откинул голову обратно на подушку и несколько секунд просто дышал, привыкая к тому, что горло снова пропускает воздух в обе стороны. И только когда отдышался, заговорил снова. Сорванным голосом, который царапал на каждом слоге:

— Что… со мной было?

Я прикинул, как ему лучше ответить, и решил рубить с плеча. Феликс был не из тех людей, кому новости подавали на бархатной подушечке. Этот пацан за пару секунд почует, что я ему чего-то недоговариваю, надуется, как мышь на крупу, и пойдёт собирать настоящую картину из других источников.

— Феликс… у тебя пробудился родовой огонь…

Феликс смотрел на меня секунд пять не моргая, и я физически видел, как до него доходит сказанное. Сначала добралось до глаз — зрачок слегка расширился, потом сжался обратно. Следом дёрнулись брови, и морщина между ними, до этого собранная в плотный узел, начала медленно расходиться в стороны. Последними отозвались губы. Они даже не дрогнули, просто чуть-чуть приоткрылись, как у человека, который собирался что-то сказать, открыл рот, и в последнюю секунду понял, что ни одно слово сюда сейчас не годится.

И на этой полуоткрытой паузе Феликс просто закрыл глаза.

Лежал он так долго, и я уже было собрался тронуть его за плечо, потому что решил, что брат опять отрубился. Но в тот момент, когда моя рука уже почти коснулась его плеча, у Феликса под одеялом мелко-мелко задрожали плечи. Один раз. Второй. И только на третьем до меня дошло, что Феликс смеётся.

Сначала тихо, почти беззвучно. Грудь под одеялом подрагивала, и больше ничего. Потом громче, уже в полный голос, и тут же сорвался в кашель. Откашлялся, и снова смех, и снова кашель. Я отодвинул руку, откинулся на табурете и стал ждать.

Я знал этот смех. Видел его уже однажды, в прошлой жизни.

У меня в зале занимался один пацан, Серёжа, ему тогда лет тринадцать было. Худенький, ушастый, на каждой тренировке выкладывался так, будто от этого зависела жизнь его и всех его близких. Дома у него было невесело: батя поддавал, мать пахала на двух работах, и на сына у неё хватало сил только чтобы покормить и спросить, сделал ли уроки. Парень за два года ни разу не пожаловался, не пропустил ни одной тренировки, и к четырнадцати взял первенство области. И вот когда я подошёл к нему после боя поздравить, у пацана точно так же сначала грудь задрожала, потом плечи, потом он сел на скамейку прямо в перчатках и засмеялся. И это продолжалось минут десять.

В тот момент я подумал, что у пацана просто сдали нервы. И только спустя время, уже задним числом, до меня дошло, что это была не истерика и не срыв. Это была разрядка после двух лет, в которые Серёжа ни разу не позволил себе расслабиться. Накопленное напряжение наконец-то нашло себе выход, и выход этот оказался именно таким — через смех, который человек сам не мог в себе остановить.

Сейчас передо мной на кровати лежал точно такой же Серёжа. Только вместо боксёрки на нём была фамильная рубаха с серебряной вышивкой, и трясло его не от выигранного первенства области, а от пробудившегося родового огня. Суть, по большому счёту, была одна и та же.