Книга Восхождение Морна. Том 10, страница 92 – Сергей Орлов

— Прочти… — сказала Аглая и опустилась на лавку напротив. — Прочти, пожалуйста…

Я развернул листы и быстро пробежался по первым строчкам:

'Мама.

С огнём в храме уже который месяц творится что-то неладное. Он слабеет. Ты знаешь, я чувствую это, как ты чувствуешь, когда у Митяя жар, ещё до того, как лоб потрогаешь. Пламя в алтаре тает, по капельке, по чуть-чуть, и оно тревожится, как живое. Оно боится, мама. Я не знала раньше, что огонь умеет бояться.

А по утрам я стала находить на алтаре золу. Холодную. Зола как зола с виду, только она не пахнет дымом. Совсем ничем не пахнет. Так не бывает, мама. Наша зола пахнет теплом даже остывшая, а эта как снег… или смерть… да. Именно так себе я смерть и представляю'.

Я поднял глаза. Аглая сидела очень прямо, губы шевелились беззвучно, будто она читала письмо вместе со мной.

— Дальше, — прохрипела она.

Я продолжил.

'Я сперва на себя думала, да на других послушников. Что служим нерадиво, что где-то недоглядели, что молимся без души. Чистила алтарь до блеска, дров молельных подкладывала, ночей не спала. А всё без толку. Огонь будто занемог и никак не выправится. И вот что меня пугает пуще всего: сдаётся мне, что кто-то помогает ему угасать. Кто-то, кому мы верим. Свой, близкий.

Чужой в храм не войдёт, ты это знаешь. Огонь чужого к алтарю не подпустит, он и меня-то целый год привыкал подпускать. Стало быть, свой. Из наших, из тех, кого пламя знает и помнит. Оттого мне и страшно по-настоящему: перебираю в уме лица, все с малолетства родные, и не пойму, на кого думать.

А коли не пойму, так и сказать никому нельзя. Обмолвишься не тому человеку, и всё, конец. Потому и молчу, мама. Даже тебе не сказала, прости меня за это. Стану сама ночами караулить. Ходит ведь кто-то к алтарю, покуда мы не видим…'

Аглая уже не вытирала слёз. Просто сидела и давала им течь, а руки бессильно лежали на коленях.

— Бедненькая моя… — голос у неё сорвался. — Носила такой камень на душе и словом ни с кем перемолвиться не могла… Читай дальше, сынок. Читай.

Я перевернул последний лист.

'А ещё, мама, вот что. С недавних пор мне мнится, будто за мной приглядывают. Пойду ли к колодцу, вернусь ли из храма затемно, всё чую спиной чужой взгляд. Может, и чудится с усталости да со страху, а может, и нет. Оттого и написала это письмо, покуда рука твёрдая: коли не станет меня, пусть хоть слово моё останется, и попадёт оно в те руки, каким я верю. А верю я, мама, одному человеку на всём белом свете. Ермилу.

Ты не удивляйся и не серчай, дай досказать. Про нас с ним я тебе никогда не говорила, никому не говорила, а теперь скажу. Люблю я его, мама. Давно люблю и по сей день. Он ведь только с виду бирюк, колючий да неласковый, а внутри добрее многих, кто улыбается тебе в лицо. Жизнь его крепко помяла, оттого он и ощетинился на весь свет, и только одну меня к себе подпустил. Звал замуж, всю прошлую зиму звал. Говорил: брось служение, огонь тебя ночью не обнимет и детей с тобой не сделает.

Но я выбрала огонь. Не сумею тебе объяснить почему, мама, сама до конца не понимаю. Тянет он меня к себе с малых лет, и супротив этого я не пошла. Выбрала пламя, а его оттолкнула, и до сих пор не знаю, простит ли он мне ту боль. Наверняка словом недобрым по мне прохаживаться будет. Так ты словам его не верь, а ему верь.