Книга Гейне. Двойная игра, страница 99 – Анатолий Леонов

29 марта 1942 года на территорию Кремля упала последняя бомба, а две недели спустя по распоряжению руководства разобрали маскировку Мавзолея. У его дверей опять появился пост № 1. При этом о том, что Мавзолей пуст, не должен был знать никто. Только весной 1945 года тело Ленина перевезли из Тюмени, где оно хранилось в старинном здании бывшего реального училища, и вскоре к нему опять открыли доступ.

А в столице меж тем совершенно исчезла водка. Закрылись все вытрезвители. Остался один на весь город. И правильно, что закрыли, зачем народу «казенные гостиницы», если все равно пить нечего? А в целом жизнь в Москве в своих внешних проявлениях от довоенной отличалась меньше, чем можно было предположить. За исключением мобилизованных на фронт автобусов и такси, весь остальной городской транспорт работал. Бо́льшая часть школ была закрыта, зато театры и кинотеатры открыты. Из газет выходили только «Правда» и «Известия», но их вполне хватало для удовлетворения информационного голода. Было еще радио. Именно оно ранним утром 4 апреля 1942 года принесло верующим москвичам радостную весть.

В ночь с 4 на 5 апреля 1942 года Православная Церковь праздновала самую раннюю за последние двадцать семь лет Пасху. Вопрос о полуночных службах волновал народ и был головной болью московского руководства и комендатуры города. Пасхальная служба в ночь Светлого Воскресения потеряла бы смысл при изменении времени ее совершения, к тому же это могло привести к эксцессам и опасным правонарушениям при непопадании всех желающих на торжественную службу.

В 6 часов утра в субботу, 4 апреля, утреннее радио неожиданно для всех началось сообщением распоряжения коменданта Москвы, разрешающего свободное движение в Москве в ночь на 5 апреля. Восторгам православных москвичей, удовлетворенных в самых заветных своих ожиданиях, не было предела.

Мария Николаевна Демьянова надела на себя еще до войны подаренную сыном шубку из черной каракульчи и вышла в коридор. Первой, кого она увидела, была соседка из третьей комнаты по фамилии Пижонова. Ни имени, ни отчества у нее словно и не было. Просто Пижонова. Где она работала и чем зарабатывала на жизнь, тоже оставалось тайной за семью печатями. В доме поговаривали, что Пижонова была из семьи раскулаченных, но в свое время вместо ссылки отправилась в Москву и удачно себя здесь пристроила. Была она женщиной въедливой и во всех смыслах неприятной. К Марии Николаевне при этом испытывала какой-то болезненный интерес и непреходящее любопытство.

— Николавна! — крикнула Пижонова, едва увидев Демьянову в дверях. — Слыхала? Наш Сталин разрешил людям ходить всю ночь под Пасху. Дай ему бог здоровья. Это ведь нужно же все помнить, даже о нас, грешных!

— Да-да, конечно, — рассеяно кивнула Мария Николаевна, быстрым шагом проходя к выходу из квартиры.

— Да ты никак недовольна, Николавна, — нахмурилась бдительная женщина. — Буржуйская кровь играет?

— Ну что вы! — всполошилась Демьянова, выдавливая из себя любезную улыбку. — Я, конечно, слышала. Товарищ Сталин разрешил хождение по Москве в пасхальную ночь всем беспрепятственно. — Демьянова задумалась на секунду и добавила, кивая головой: — Подумайте только, как товарищ Сталин заботится и думает о нас. Дай бог ему здоровья!