Книга Женщины — серийные убийцы: как и почему они становятся монстрами, страница 259 – Питер Вронский

В 1965 году на конференции по психиатрии, посвященной использованию психоделиков в терапевтических целях, о ЛСД и мескалине сообщалось следующее:

Они ослабляют защитные механизмы пациента, в результате чего могут всплывать подавленные воспоминания и конфликтный психический материал. Воспоминания о таких событиях становятся четче, а переживания интенсивнее.

В проявляющемся материале проще разобраться, потому что пациент видит конфликт в виде зрительных образов или ярких визуальных символов. Пациент принимает его, не подавляя, потому что отстраненное состояние сознания смягчает возникающее чувство вины.

Пациент сближается с терапевтом, и ему становится проще выражать свои иррациональные чувства.

Острота восприятия не нарушается, а понимание сохраняется и после того, как заканчивается действие наркотика.

Применяемые для квалифицированной лечебной помощи, галлюциногены, по-видимому, действительно вызывают вышеописанные эффекты, а также еще один, о котором редко упоминают. Это заметное повышение внушаемости пациента. Другими словами, снижение критического отношения пациента к своим переживаниям. Это бывает полезно, поскольку озарения принимаются безоговорочно и кажутся гораздо более значимыми, чем в отсутствие препаратов [246].

И вот Чарльз Мэнсон, тридцатидвухлетний изгой, который провел в местах лишения свободы семнадцать лет, помешанный на саентологии и получивший музыкальное крещение от Элвина «Жуткого» Карписа, теперь подсел на ЛСД. Это как Северная Корея с ядерной бомбой. Этот «садовник» во время великого «Лета любви» отирался среди детей цветов – прежде всего потерянных молодых женщин – занятых отчаянными поисками себя. А находили они Чарли, со всеми его тараканами и агрессией, а теперь еще и с кислотой в кармане.

Трудно сказать, когда Мэнсон превратился в длинноволосого нечесаного хиппи. 29 июля 1967 года он был арестован за мелкое правонарушение – «препятствовал работе полицейского». Это было в канун августа и апогея грандиозного хипповского «Лета любви» с его властью цветов. Но на фото, сделанном в тот день в полицейском участке, мы видим Мэнсона с вполне консервативной стрижкой. Волосы средней длины, вьются сверху и спереди в духе стиляг конца пятидесятых, но аккуратно подровнены парикмахером вокруг ушей и шеи.

Мэнсон трезво смотрел на вещи. Знал всему этому цену. Через тридцать лет, в 1997 году, он вспоминал:

Когда я освободился в последний раз, я уже понимал, что все одним миром мазаны. Но тогда я еще не убедился, что я ничуть не лучше, чем худшие из них, и ничем не хуже, чем лучшие из них. Хрен редьки не слаще, черт возьми, куда ни кинь – повсюду дерьмо, так почему не попытаться вырастить в нем цветы? Я много всякого в жизни повидал, и вот, когда я вышел и увидел этих детей шестидесятых, я понял: это то, что нужно. Но сам я не дитя шестидесятых, я родился в сороковые. Моим героем был Бинг Кросби, а не Элвис Пресли [247].

Под прицелом Чарли Мэнсона оказались юные впечатлительные дети цветов, в одиночку открывающие для себя поистине дивный новый мир – мир, которого у молодежи раньше никогда не было, особенно у девушек, живших под двойными запретами и скованных устаревшими социальными нормами, которые обесценивали юность, а еще больше – женщин. Чарли призывал сбрасывать эти оковы, и предложить что-то лучше никто не мог. История не знала ничего подобного эпохе шестидесятых, они дали фору даже двадцатым годам. Правила не работали, сравнивать в прошлом было не с чем. Все казалось возможным.