Книга Узел, страница 11 – Николай Свечин

Форосков смотрел на бывшего начальника и не знал что сказать.

— Ну? Решай. Если случай нас свел, так, может, это знак? И за разбитую голову отплатишь.

— А что я должен буду делать?

— Мне помогать. Но тайно.

— В «демоны» записаться на старости лет?

— «Демона» внедряют в банду, там риск слишком велик, такого я тебе не пожелаю. Ты станешь негласным сотрудником. Поместим тебя в околопреступную среду, будешь наблюдать. Человек ты опытный, учить не надо.

— А из номеров Барашкова, стало быть, мне уйти?

— Да. Служба, как я понял, тебя и не кормит, и не радует – черт бы с ней. Закончим с железкой – что-нибудь придумаем.

Форосков размышлял недолго. Он сдернул с головы шапку и хлопнул ею о борт экипажа:

— А, однова помирать! Так лучше с вами, чем с этими. Извозчик, вези нас в другое место.

— Это в какое же? – повернулся к седокам бородач.

— Сначала в трактир, где получше, – ответил ему Лыков. – Соскучился я по московским харчам.

— А где получше, барин?

— Я у Крынкина никогда не был, – влез Форосков. – А все хвалят.

— Да, валяй к Крынкину на Воробьевы горы, – поддержал коллежский советник.

Возница обрадовался и лихо развернул пролетку:

— Вот сразу видать, что хорошие господа. Н-но, милая!

Ресторан Крынкина был знаменит не только кухней, но и уникальным местоположением. Он располагался на огромном балконе, приделанном к склону горы. С балкона открывался красивейший вид на всю Москву, от Новодевичьего монастыря до Сокольников. По случаю осени большая терраса уже была накрыта тентом. Лыков по-хозяйски занял лучший отдельный кабинет, велел позвать знаменитого Серго. Явился повар-кавказец.

— Слушаю, дорогой. Чего ты хочешь?

— Накорми нас, Серго, настоящими хинкалами, да шашлыков изготовь повкуснее.

— Все будет, батоно. Пока пейте-закусывайте, лобио у нас сегодня – вах! Пальцы откусишь. Ну, я пошел делать?

— Да, вели там подать пышкинских огурчиков и раков ваших знаменитых. Мы ждем!

Серго с достоинством поклонился и ушел исполнять заказ.

— Вы тут не в первый раз, видать, – заметил Форосков. – С поваром на короткой ноге.

— А, – отмахнулся Алексей Николаевич, – у него таких, как я, приятелей – тысяча. Он нас по именам-то не помнит, не то что… Но давай поговорим о тебе. Так ты согласен?

— Хорошо бы поподробнее, Алексей Николаич. Жизнь у меня сейчас такая сволочная, что я, конечно, согласен. Но хочется знать, на что.

Лыков принялся рассказывать:

— Терпение у власти действительно кончилось. Начинают копать под самого Рейнбота.

— Давно пора! Ежели его не убрать, то все останется, как прежде.

— Столыпин это понимает. Государь уже назначил сенаторскую ревизию, она скоро приедет сюда. От Анатолия Анатольича перья полетят. Но нас с тобой это касается лишь отчасти. Наше дело – кражи на московском железнодорожном узле. Расскажи о том, что знаешь. Правда там все настолько запущено?

— Правда. Все товарные станции, что имеются в Москве, заняли преступники. Служащие, сукины дети, и есть первые воры!

— Какие служащие? Мелочь или?..

— Я с начальством дела не имел, так что не знаю. А весовщики, сторожа, даже самый последний крючник – все тащат себе в карман. Причем третий год уже. Начали с декабрьского восстания, и до сей поры никак не остановятся.

— Хм. А кто атаманит? Ведь над крючником или весовщиком стоит заправила?