Книга По остывшим следам, страница 88 – Николай Свечин

— Кто знает… Булатович его не видел. Тот, узнав, что едет русский офицер, быстро скрылся.

— А почему, кстати спросить, ты тогда краснел перед Его Величеством за дипломата? – возмутился Алексей Николаевич. – Пусть бы это делал Гирс^[42]. Его человек предал, а не твой.

— Операцию готовил я. Мне и краснеть.

— Ты встречался с Львовым-Левшиным перед отъездом?

— Несколько раз.

— Опиши его внешность.

Генерал наморщил лоб:

— Роста твоего, ранняя залысина, глаза голубые. Картавит.

— Это не Вязальщиков, – расстроился коллежский советник. – Черт возьми! Вся твоя история не имеет к моей никакого отношения.

— Ну, что поделать… – виновато развел руками Таубе.

— Разве только ноги растут из авантюры Ашинова. И резчик по горлу застрял в Африке с той поры. Ты занимался «вольными казаками» по своей линии?

— Нет. Покойный государь послал меня в… Короче говоря, в другое место. Я пропал тогда на десять месяцев, помнишь?

— Точно, – вспомнил сыщик. – Может, теперь признаешься, где ты был?

— Торговал изумрудами в Сиаме. А также создал там агентурную сеть.

— Вот почему у Лидии Павловны перстень с таким камнем! – вскричал Лыков. – А я все думал: откуда у тебя, голодранца, подобная ценность?

Виктор Рейнгольдович улыбнулся:

— Да, в целях конспирации приходилось заниматься камнями. Опять же, бюджета мне, как водится в русской разведке, не дали. Только три тысячи фунтов оборотного капитала. Остальное я должен был заработать сам. Крутился, как мог. Знаешь, купец из меня оказался никудышный…

— Вот-вот. Дай тебе лесное имение, ты бы его живо разбазарил. То ли дело я!

Дальше разговор перешел на детей. Ольга, единственный ребенок четы Таубе, готовилась выйти замуж. Родители нервничали: жених им не нравился, но куда деваться? Виктор Рейнгольдович спрашивал у более опытного в таких делах друга совета. Тот, как мог, успокоил. Принцесса Шурочка, когда в первый раз привела в дом своего француза, потом даже расплакалась. Папа с мамой не одобрили! Но постепенно жених все более открывался, притом с хорошей стороны. Выяснилось, что он и образованный, и чуткий, и от Шурочки без ума. Только застенчивый, поэтому сразу всего не разглядеть. Алексей Николаевич советовал обоим родителям проявить терпение. Если они верят любимому чаду, так надо верить до конца. И признать, что если она умна и хорошо воспитана, то кого попало не изберет…

— Позовите жениха к себе в гости. Найдите повод познакомиться с его родителями. Кто они, кстати?

— Отец – сенатор Первого департамента. А мать – урожденная Соймонова.

— Для тебя честь, немец-перец, породниться с хорошей русской фамилией. Сват научит наконец водку пить.

— Водку пить я и без него умею, – не унимался Таубе. – Вот Олюшку жалко. Они ее увезут, понимаешь? Встану я поутру, а Олюшки нет…

— Тогда тебе надо в первую очередь себя переделать, старый пень. Ты что, дочери добра не желаешь? Хочешь, чтобы она век здесь просидела? Чтобы тебе спокойнее было. Эгоисты! Жених им не нравится. Вот в чем дело, оказывается. А ее собственная жизнь? Собственные беды и радости? Семья, супруг, детки? Откуда им взяться, если Ольга должна тебе поутру кофей подавать?

— Это все я понимаю. Но мы же одни останемся. Будто свет в окошке погас…

— А как я сейчас один живу, ты думал? – грустно ответил другу Лыков. – Сыновья в Туркестане, дочь в Париже. У тебя хоть Лидия есть. А детей надо отпускать. Как корабль на воду – пусть сам плывет. Все рифы и мели его. Жалко, понимаю. И страшно за них. Но ты можешь лишь одно: любить и ждать, когда чадо найдет на тебя время. А сам не навязывайся.