Книга Банда Кольки-куна, страница 51 – Николай Свечин

— Николай Егорович, давай продолжай. Хочу с твоей вшивобратией познакомиться. Ивана Сажина помню. Кстати, спасибо тебе, Иван, что предупредил тогда. И никого не убил, хотя и мог.

— На здоровье, — осклабился есаул.

— Вижу, как из-за чужих спин высовывается баталер Кизяков. Здорово, Зот!

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — гаркнул матрос.

— Еще вот с Булавиновым познакомился, — продолжил сыщик. — Но он не из седьмой роты. А кто из вас Василий Суржиков?

— Я, — выступил вперед ничем не примечательный мужик.

— А Михаил Чистяков?

— Это я, — протиснулся к столу блондин с прижатой к боку левой рукой.

— Что у тебя? Ранило?

— Шимозой нерв перебило, теперь не гнется, — пояснил бывший пленный.

Колька-кун удивился:

— Да ты, Алексей Николаич, весь наш кадр знаешь.

— Не весь. Вон того верзилу мне представь и рыжего, что у двери прячется.

— Верзила — это Иван Косолапов, а рыжий — Иван Бубнов.

— Иван Бубнов? — переспросил гость. — Есть такой человек в сыскной полиции градоначальства. Имеет классный чин! Не родственник твой?

Рыжий скривился:

— Не, среди фараонов родни не имеем…

Это прозвучало как оскорбление, но Лыков решил не обострять разговора. Он спросил Кольку:

— Чего это у тебя в команде одни Иваны?

— Потому что мужики, — отрезал атаман. Но тут же подобрел: — Вот только морячок у нас городской. Прибился на пароходе, ну и взяли к себе.

— Ага! — влез Кизяков. — Пока два месяца теллапупию грызли, подружились.

— Что грызли? — не понял Алексей Николаевич.

— Теллапупию. Рыба такая.

— Сам ты теллапупия, — рассмеялся сыщик. — Рыба называется тилапия.

Он балагурил, а сам при этом мысленно составлял приметы людей.

— А зачем к нам все-таки сыщик явился? — неприязненно спросил от окна Булавинов.

— Да он полицию привел, нас арестовать чтобы, — пояснил атаман.

Все сразу загалдели.

— Тихо! — скомандовал сыщик. Но на него тут же наскочил Косолапов:

— Ты тута не кричи, мы таких начальников еще в Маньчжурии в гробу видали!

— А себя не хочешь в гробу увидать?

Вшивобратия враз умолкла.

— Надо будет — и умру, — ответил парень. — За правое дело не жалко.

— Не торопись на тот свет, даже за правое дело, — серьезно сказал коллежский советник. — Я сюда для того и пришел, чтобы жизни ваши спасти. Там двадцать пять вооруженных чинов Петербургского охранного отделения. А в помощь им вызваны городовые Петергофской наружной полиции. Всего наберется с полсотни штыков.

Люди слушали и мрачнели, кто-то стал высматривать облаву в окно. Алексей Николаевич продолжил:

— Крови на вас пока, слава Богу, нет. За агитацию много не дадут. Самое серьезное наказание грозит Николаю Егорычу — за то, что пришел с бомбой в полицейский участок. Там тоже все остались живы, но каторга атаману обеспечена, тут деваться некуда.

Сажин фыркнул:

— Не дадим!

— Тебе, Иван, бояться не стоит. То, что ты стрелял в жандармов из-за забора, недоказуемо. Я твой голос узнал, но на суде скажу, что это был не ты.

— Вот спасибо, твое высокоблагородие… Засунь себе свое одолжение в одно место!

Колька-кун обвел товарищей взглядом:

— Что скажете? Сдадимся али как?

Те молчали, припав к окнам.

— Их там как вшей на гашнике… — пробормотал Суржиков. — А у нас на всех маузер и наган.

— Еще бомба есть, та самая, — напомнил баталер.