Книга Касьянов год, страница 33 – Николай Свечин

— А чего говорить-то? Ну, игрок он и есть игрок. Карты любил, а еще ипподром.

— Ипподром?

— Да, в Печерске на Эспланадной площади. В главной беседке принимаются взаимные заклады^[16]. Десять рублей билет.

— И как играл ваш приятель? Везло ему или наоборот?

— В последний-то раз повезло, — сообщил ктитор. — Перед тем как ему пропасть, Платон Иванович три тыщи сорвал.

— И что же, он с этим выигрышем в Никольскую слободу поплыл, в «Венецию»?

— Этого я достоверно не знаю. Мог в «Венецию», в картишки пробросить. А мог и снова на ипподром. Он, когда ему везло, упорный делался. Играл до потери сознания, да.

Лыков покосился на Асланова. Тот незаметно кивнул ему: понятно, выясним. Новость была важной. Если оценщик шлялся по злачным местам при деньгах, его могли приткнуть не в Никольской слободе, а в самом Киеве. Тогда это уже другой расклад.

— Вы на скачках вместе бывали? — продолжил допрос надворный советник.

— Когда как.

— Что там делал Афонасопуло? С кем общался, имел ли знакомства среди жокеев? Куда потом шел?

— Если проигрывал, то сразу домой, на Лабораторную. А если удача ему, то к женщине.

— К женщине? — хором спросили сыщики. — К какой?

— Не знаю, — открестился Победоносцев. — Дважды только такое и случалось. Мы вместе спускались на Бессарабку по «собачьей тропе». А внизу расходились. Я шел налево, к себе на Жандармскую. А Платон Иванович сворачивал в Рогнединскую. Где-то там его пассия живет. Он говорил — вдова.

— Что за собачья тропа? — спросил Лыков у надзирателя.

— Короткая дорога из Печерска вниз, на площадь Богдана Хмельницкого, именуемую Бессарабкой.

— А почему так называется?

— Да она неустроенная. И опасная, между прочим. Карманы проверят только так.

— Мы потому и ходили вдвоем, — вставил Победоносцев. — Один-то я туда не суюсь.

— Хорошо. Теперь расскажите, что за гешефт у вас был с Афонасопуло? Вы ему клиентов поставляли?

— Ну, иногда…

— Что за люди?

— Да застройщики. Домик надо улучшить, или ссуду в банке перехватить. Под залог имущества дают охотнее. Вот они и просили Платона Ивановича расценить как следует.

— И он не отказывал?

Ктитор посмотрел на питерца с недоумением:

— Кто же в таком деле откажет? Оценщиков много, к другому уйдут.

— Но, говорят, при управе есть присяжные ценовщики, которые и оценивают имущество для налогообложения…

— Есть, и что?

— Зачем тогда нанимать кого-то еще? — уточнил питерец. — Взять их цифру и ее предъявить в банк.

— Ах, вы вон в каком смысле? — осклабился Победоносцев. — Так я вам поясню. Присяжные ценовщики — большие жулики и за малую мзду сведут стоимость вашего жилья почти что к нулю. По вашей просьбе. Так обычно в Киеве и поступают к пятнадцатому апреля. А для залога в банке нужны другие цифры, будто бы у вас дворец. Ну, здесь и приглашаются подходящие люди…

— И какой банк вы с Платоном Иванычем надували?

— Да разные. Изволите ли знать, все служащие в этих банках между собой знакомы и в таких делах друг дружке помогают. За куртаж.

Родственник австрийского императора ушел, а пришел Кутик. Этот оказался рыжим и развязным. Он не добавил ничего нового. Домовладелец признал расписку и вынул из кармана свой экземпляр. Рыжий подтвердил, что указанная в них сумма — двести рублей — является взяткой. Афонасопуло «решал вопросы» в нескольких банках, а Кутику требовалась ссуда. Гершко Абрамович скулил, что вот, деньги отданы, а теперь и спросить не с кого. Смерть оценщика ничего для него не значила: это было просто неудачное коммерческое вложение…