Книга Касьянов год, страница 39 – Николай Свечин

— Так.

Питерец и киевлянин взяли по пиву и придвинули стулья.

— Значит, Асланов помогает вам вести дело? — вполголоса спросил надзиратель.

— Помогает, и весьма активно. Какого вы о нем мнения?

— Вы желаете откровенного ответа?

— Другой ответ не имеет для меня ценности, — парировал Лыков.

Красовский задумался. Молчал он почти целую минуту, потом решился:

— Нельзя верить ни одному слову этого человека.

— Даже так?

— Именно так.

— Мне показалось, — осторожно начал Алексей Николаевич, — что Асланов — профессионалист высшего класса. Как сыщик, он на своем месте.

— Спиридон знает преступный мир, это верно. И раскрываемость у него самая высокая в отделении. Вот только раскрываемость та очень избирательна.

— Арестовывает, кого хочет?

— Да. Есть воровские хороводы, которые годами громят квартиры. И хоть бы хны. А их учетные карточки в картотеке отделения пусты. Еще Спиридон мухлюет с наблюдательными листками. Знаете такие?

— Для тех, кому воспрещено занимать определенные должности?

— Да. Лицам, известным полиции как преступники или люди с низкой нравственностью, нельзя служить посыльными, швейцарами, дворниками и сторожами. Мы ведем их учет. А Спиридон лазает в те списки и подправляет их за мзду. Потом, мне доподлинно известен случай, когда Асланов зарегистрировал взятого рецидивиста под чужой фамилией.

— Это уже перебор! — возмутился Лыков. — А что пристав?

— Северьяныч? У него у самого рыло в пуху. Еще вопрос, кто кому указания дает: Желязовский Асланову или наоборот. Киевская полиция, наверное, самая продажная во всей империи. Здесь как нигде принято трелить.

— Трелить?

— Ну, вымогать сыщикам деньги у преступников.

— У нас в Петербурге это называется «лапки».

— В столице тоже, выходит, берут? — усмехнулся Красовский.

— Увы, Николай Александрович. Сейчас стали меньше. А десять лет назад при Виноградове творилось черт знает что.

— Ну теперь, стало быть, наш Киев — чемпион по взяткам.

— Скажите, а у вас есть заштатный письмоводитель? Асланов сейчас рассказывал, что таковые имеются у каждого околоточного надзирателя.

— У меня нет. Мне ему платить не из чего. Жалование знаете какое?

— Пятьдесят рублей?

— С наградными. Еще когда кражу раскроешь, благодарный обыватель может премию вручить — с согласия начальства. А может и не вручить.

— Но как же вы пропускаете через себя восемь тысяч бумаг в год?

— По ночам сижу. Иногда до утра.

— Но взяток не берете?

— Нет, не беру. Что, не верите?

— Почему? Верю. Но трудно, наверное, так служить? Когда все берут, а вы нет. Они же вас бояться начинают. А раз боятся, то мечтают сплавить.

Красовский вздохнул:

— Я не один такой. Еще есть человека три-четыре.

— А сколько в Киеве околоточных надзирателей?

— По штату восемьдесят два человека.

Сыщики помолчали, попивая пиво. Потом Красовский сказал:

— Несколько лет назад застрелился околоточный Пеньковский из Лыбедского участка. Оставил после себя записку: «Бесчестно жить не позволяет совесть, а честно жить не хватает средств». А Мастицкий? Это бывший начальник сыскного отделения. До полицмейстера дослужился. А как вышел в отставку, бедствовал. Пенсия нищенская, взяток же Леонид Порфирьевич тоже не брал. Хорошо, о нем вспомнил князь Дондуков-Корсаков. Он был у нас генерал-губернатором, а потом поднялся в кавказские наместники. Там же дикие горцы кругом, вот князю и понадобился надежный человек с опытом. Он позвал Мастицкого кутаисским исправником, а уже через год поручил ему Тифлис. Пришлось старику служить чуть не до самой кончины, чтобы с голоду не помереть. А у нас? Полицмейстер Цихоцкий двух лет в Киеве не прослужил и уже купил себе имение в Полтавской губернии за сто тысяч. Откуда у него такие деньги? При жаловании три тысячи в год плюс восемьсот рублей на разъезды…