Книга Ада 2, страница 104 – Гала Мрок

Сегодня Кайл ушёл ещё до рассвета. Сказал, что пойдет проверить дальние ловушки, но я знаю: он не столько ловушки проверяет, сколько ищет повод не находиться дома.

Подхожу к стойке, на которой стоят баллоны с различным компотом. Синеватый свет лампы блестит на стекле консервации. Воздух в подвале сухой, холодный, пахнет сухими травами, пылью, чесноком и землёй. Вентиляция тихо гудит, контролирует влажность и температуру — в каждом отсеке свои параметры, чтобы поддерживать всю провизию в состоянии годности как можно дольше.

Слышу шаги за спиной — и сразу узнаю их по ритму. Это Кайл. Зря он спустился сюда. В моей груди сейчас бушует шторм на максимальных баллах, волны ярости накатывают одна за другой, смывая остатки терпения. Калейдоскоп негативных эмоций пульсирует в сознании, каждый осколок режет изнутри. Хочется врезать ему от души, встряхнуть, вколотить в него хоть каплю понимания… Но я пока держу себя в узде — потому что если сейчас сорвусь, мы разругаемся окончательно.

Кайл вернулся пару часов назад — усталый, промерзший, весь в снежной наледи. Его неизменная спутница Смоль с трудом зашла на территорию дома. Когда я увидела кобылу, моё сердце сжалось до размера спичечной головки. Передняя нога животного зияла белой костью — сломанная в двух местах, она висела на красных мышцах, а кровь кристаллизовалась на морозе, образовав колючую корку. Для лошади такой перелом равен смерти.

Мы с Джоном отговаривали Кайла от поездки, предупреждали, что кобыла может поскользнуться, не заметить под глубоким снегом яму или какое-либо препятствие и повредить себя или всадника. Но Кайл, как обычно, самый умный и крутой: с ним такого никогда не случится. Никогда не говори «никогда». Результат не заставил себя ждать. Благородное животное пострадало.

Джону пришлось прекратить мучения Смоли. Я не смогла смотреть на это, не смогла слышать этот последний вздох, который был громче любого крика.

Я спряталась в подвале, чтобы ничего не видеть, не слышать, не чувствовать.

Около двух часов дедушка Джон разделывает тушу наверху, а я сижу тут и пускаю сопли, злясь на себя за эту слабость и ещё сильнее — на Кайла за то, что он виновен, но ведет себя как нивчем не бывало.

Он останавливается в шаге от меня, и я чувствую его тяжёлый, неловкий взгляд.

— Ада… — начинает он, голос хриплый.

Я не поворачиваюсь. Смотрю на баллоны, на ровные ряды банок, на эти маленькие стеклянные крепости, в которых спрятано лето, солнце, тепло — всё то, чего сейчас так не хватает.

— Не надо, — выдавливаю сквозь зубы. — Просто… уйди.

— Я знаю, что ты злишься. И ты имеешь право…

Он замолкает, тишина становится густой, почти осязаемой. Слышно только, как гудит вентиляция и как где-то размеренно капает вода.

— Я не просто злюсь. Я в бешенстве, — продолжаю я, всё так же не глядя на него, потому что если посмотрю — либо заплачу, либо ударю. — Она тебе верила. А ты… ты просто взял и убил её.

— Прости, но так вышло.

Поворачиваюсь к нему, смотрю прямо в глаза — и не вижу там ни капли раскаяния, ни тени сочувствия. Только привычную дерзость, будто всё, что только что произошло, — не больше чем шалость, не стоящая и минуты раздумий.

— Знаешь, мне кажется, что когда-нибудь и со мной может выйти так, — сдержанно говорю ему.