Книга Ада 2, страница 109 – Гала Мрок

Джон осторожно, будто боится спугнуть, обнимает меня. В моей груди борется желание оттолкнуть его как предателя — за эту ложь, — и в то же время я понимаю его. Наверное, как никто другой. Потому что и сама столько раз выбирала не говорить правду, чтобы не сделать больно. Потому что иногда правда — это топор, а не нож: она не режет, она рубит сразу большой кусок.

— Ты должен был сказать, — шепчу, утыкаясь лбом ему в плечо. — Черт…

Джон не спорит, потому что знает: я права.

Мама снова дёргает цепь, и этот лязг врезается в сознание, как напоминание: больше ждать некого. Отец глухо рычит.

— Как? Как это случилось? — закрываю глаза, стискиваю челюсти так, что зубы скрипят. В грудной клетке всё горит, с каждой секундой осознания, что в этом сарае находятся мои родители, которые стали мёртвыми тварями, во мне умирает что-то человеческое.

Джон со стоном выдыхает, расстегивает верхние пуговицы клетчатой рубашки. Отступает на шаг от меня.

Сиера и Марк тут же реагируют: вдвоём клацают зубами, хватают пальцами воздух в полуметре от Джона, пытаются ухватиться за желанную добычу.

— Я без перерыва искал вас всех, — начинает Джон. На лбу у него испарина, хотя мороз давит такой, что пробирает до костей. — Рыскал по округе в надежде успеть… Я… я нашёл их неподалёку от Мрока. Даже после смерти они не расстались. Ада, они шли сюда. Понимаешь? Они шли по направлению к дому. Значит, они все понимают…

Плечи Джона дрожат, он начинает рыдать — не всхлипывать, а именно рыдать, тяжело, с надрывом, как плачут мужчины, которые переживают самое страшное горе в своей жизни.

— Знаешь, когда я их увидел… думал, умру на месте. Мой сынок… он шёл впереди, Сиера, хромая, следовала за ним. Они шли ко мне. Ко мне. И я должен был… должен был сделать то, что делают, когда уже ничего нельзя исправить. А я не смог. Рука не поднялась. Я притащил их сюда, приковал, кормил, держал, чтобы… чтобы они не стали хуже. Чтобы не тронули никого. Чтобы хоть так сохранить их.

Смотрю на этого мужчину, который всегда был уверенным, большим и сильным, который всегда знал, что делать и как правильно, будто у него внутри был компас, не сбивающийся ни от метели, ни от крови, ни от страха. Но сейчас передо мной человек, который скукожился, который дал слабину, получив удар по самой уязвимой точке.

Какими бы мы ни были бесстрашными, бесчувственными, сильными — всегда найдётся то, что загнет нас в три погибели, ударит туда, где нет брони, и трахнет без прелюдий.

Качаю головой, в которой шумит кровь, зрение слегка затуманено, как и мысли. Всё сливается в одну серую, вязкую массу.

— Деда, ничего они не понимают. Они мертвы, и мы обязаны отпустить их, — бросаю взгляд на маму: кожа вот-вот лопнет в том месте, куда впивается ошейник. — Они не заслуживают сидеть на цепи, как вшивые псы.

— Ада, я не смогу, — Джон берёт мою ладонь ледяными пальцами. — Я не смогу этого сделать. Это мой сын… сыночек мой… Господи, за что?! — кричит он, задрав голову вверх, будто небеса могут дать ему ответ, который он столько месяцев искал в тишине и темноте.

Мне хочется орать с ним в унисон, сорваться в крик, в истерику, выплеснуть эту боль, которая давит на грудь, разрывает изнутри. Но я понимаю: если мы оба сорвемся, если оба начнём выть от бессилия, ничего не изменится. Истерика не вернёт никого из мёртвых, не снимет ответственность, не сделает этот мир справедливее.