Книга Фоллаут: Московский Гамбит, страница 14 – Джон Сан

Ее голос креп. «Это будет очень опасно. Возможно, это будет наша последняя вылазка. Но мы должны попытаться. Мы обязаны.»

Она снова посмотрела на Седого. В ее глазах он увидел не приказ, а молчаливую просьбу и огромную ответственность, которую она готова была разделить с ним.

«Завтра утром, — сказала она твердо, — совет соберется снова. И мы будем решать, кто пойдет. И как мы это сделаем.»

Искра информации, принесенная ценой жизни, разгоралась в пламя отчаянной решимости. Московский гамбит должен был начаться. И Седой знал, что ему предстоит сделать первый ход в этой смертельной партии.

Прошло не больше часа с тех пор, как тело Павла с «Пушкинской» унесли с платформы, оставив после себя лишь темное, быстро высыхающее пятно крови на граните да тяжелый груз страшной правды. Совет станции вновь собрался в промозглом «кабинете» Ирины Петровны. Чадящая свеча почти догорела, ее заменили на тусклый фонарь «жучок», который приходилось то и дело подзаряжать вращением рукоятки, отчего неровный свет плясал по стенам, придавая и без того мрачным лицам собравшихся сходство с персонажами театра теней.

«Итак, — начала Ирина Петровна без предисловий, ее голос звучал глухо, но твердо, — информация, которую принес… Павел… подтверждает худшие опасения и одновременно — наши самые безумные надежды. Профессор Артемий Борисович Давыдов жив. Он гуль, что объясняет его долголетие. Он действительно работал над проектом «Заря» — компактными источниками энергии. И его держат в плену люди, называющие себя «Анклавом-Москва», которые хотят использовать его знания. Место — предположительно, старый комплекс Курчатовского института, где они оборудовали базу.»

Она обвела взглядом каждого из присутствующих: Матвеича, сгорбившегося и отрешенного; тетю Полю, тихо молившуюся, перебирая пальцами самодельные четки из гаек; Бороду, хмуро сверлившего взглядом стол; и Седого, который сидел неподвижно, как гранитная скала, лишь желваки на его скулах выдавали внутреннее напряжение.

«Мы не можем сидеть сложа руки, — продолжила Ирина. — Каждая минута промедления — это еще один гвоздь в крышку гроба «Маяковской». Мы должны попытаться его спасти. Или, по крайней

й мере, получить его знания. Это наш единственный шанс. Но миссия эта…» она запнулась, подыскивая слова, «…будет смертельно опасной. Шансы на успех минимальны. Но альтернативы у нас нет.»

Она глубоко вздохнула и посмотрела прямо на Седого. «Сергей. Я прошу тебя возглавить эту экспедицию. Ты наш лучший боец. Ты знаешь Пустошь и туннели лучше, чем кто-либо другой на этой станции. У тебя есть опыт… тот самый опыт, о котором ты не любишь говорить, но который сейчас может спасти нас всех. Только ты сможешь оценить обстановку на месте, принять правильное решение в критической ситуации и, если повезет, вернуться живым… и с Давыдовым.»

Седой не ответил сразу. Он смотрел на пляшущий огонек фонаря, и в его памяти всплывали обрывки прошлого. Вот он, молодой лейтенант спецназа ГРУ, на учениях в горах Тянь-Шаня, где каждый неверный шаг грозил смертью. Вот первое настоящее боевое задание в какой-то забытой Богом «горячей точке» еще до Большой Войны, где он впервые увидел, как легко человеческая жизнь превращается в ничто. А вот уже послевоенный хаос, первые годы выживания, когда приходилось делать страшные вещи, чтобы просто не умереть с голоду, когда старые идеалы и кодексы чести рассыпались в прах перед лицом первобытной борьбы за существование. Он помнил лица товарищей, которых потерял в бесчисленных стычках с мутантами, рейдерами, или просто из-за глупой случайности — отказавшего оружия, неудачно поставленной ноги на ветхой лестнице, дозы радиации, полученной из-за неисправного дозиметра. Каждая такая потеря ложилась на его душу тяжелым камнем. Он научился быть осторожным, циничным, не доверять никому, кроме себя и своего оружия. И теперь ему снова предлагали повести людей на верную смерть ради призрачной надежды.