Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 3, страница 89 – Миф Базаров

Дальше шёл коридор, и я рассказал про него и свои выводы честно: гостиница гостиницей, ковры, картины, двенадцать дубовых дверей с номерами, у каждой заправленная керосинка. Кухня со столовой, кладовая с продуктами, каким срок не писан. Хозяева знали, что генератор наверху выгорит за час внутреннего времени, и у них везде стояли керосинки, видно, отключения света ранее случались.

— Двенадцатая дверь отличается, — сказал я. — Засов снаружи, глазок, кормушка в нижней трети. Камера. Рядом, дверь в дверь, библиотека: стеллажи в три стены и почти пустые, вывезли всё, остались пара фолиантов да свитки трухой. И рабочий стол. Лампа, карандаши, ножик для заточки. Один стол. Одно рабочее место.

Соколов открыл было рот задать вопрос, но так и застыл, что стало слышно, как у машин технари стягивают брезент.

— Узник и библиотека дверь в дверь, — проговорил он наконец, будто пробуя каждое слово на язык. — И стол один. Переводчика с древнего они тут держали. Ушинского.

Копия перерисованного послания лежала у меня во внутреннем кармане, и я запретил руке даже дёргаться в ту сторону.

— В сектантском деле переводчик проходит один, — ровно сказал я и повернулся к Паше: — Бак у генератора недельный, выработан досуха. Посчитай расход, должен сойтись день в день.

Паша кивнул и открыл рот рассказать про расход, но от зева долетели голоса. Трое из технической группы сматывали втоптанную ленту и прилаживали фонари, собираясь войти вниз, раз уж хозяева следов вышли оттуда живыми.

— Стоп! — Паша развернулся всем корпусом, и голос стал командирским, какого я за ним не замечал. — Никто никуда не идёт! Час внизу — десять суток здесь. Вы что, в командировку на квартал собрались? От порога три шага назад, и без меня к нему не подходить!

Группа отхлынула от зева. Паша обернулся ко мне, стянул очки, и глаза у него горели как у мальчишки над разобранным будильником.

— Подробности с тебя. Все. Но потом, — он глянул на Соколова и осёкся, вспомнив, кто тут старший.

А Соколов смотрел не на него. И не на меня. Всё время моего доклада он смотрел на Машу.

Технический отдел разворачивался, как разворачивается хорошая часть: без суеты и без единого лишнего человека. Каждый был занят своим делом. От машин к зеву протянули шнур с флажками, у входа встали козлы со столешницей, на неё легли журналы в клетку, кто-то уже нумеровал мелом ящики. Паша ходил вдоль этого хозяйства и раздавал команды: это сюда, это не трогать, будем делать так.

Соколов от суеты отвернулся. Отошёл на пару шагов, к плоскому камню у тропы, и потянул за собой Машу на разговор. Я с Волковым стоял недалеко, так, что, усилив слух, мог разобрать слова.

— Присядьте, барышня, в ногах правды нет, — он повёл ладонью на камень, сам остался стоять. — Семнадцать дней — не шутка. Как они вам?

— Час сорок, — сказала Маша. — Семнадцать это снаружи.

— И то верно. Что ели?

— Своё. Галеты, мясо. Ещё до спуска, сразу после боя.

— Спали?

— Не успели.

— Страшно было?

Маша помолчала ровно столько, сколько занимает честный ответ.

— Внизу — нет. Наверху да, когда небо в проёме замигало.

Соколов покивал, неспешно, по-стариковски, и вопросы дальше пошли такие же неспешные, домашние: почему именно тут оставили мотоциклы, кто первым шагнул за порог, гасли ли лампы внизу. Он не давил. Он именно что беседовал, так вежливо, участливо, с той мягкостью, за какую его любят свидетели и не любят подследственные.