Книга Погрешность, страница 106 – Э. Шрайбер

Я стоял на ступени и трясся.

Не от страха. Страх был раньше, а тогда его уже не осталось — вместо него было то, для чего у меня по-прежнему нет названия.

Меня трясло изнутри, мелко и ровно, как трясётся доска, которую пилят слишком быстро.

Я поднял руку и посмотрел на неё.

Она дрожала.

Я сжал кулак — дрожь прошла. Разжал — вернулась.

Я стоял на ступенях длинного дома посреди ночи, вокруг добивали двух тварей, за спиной триста человек, на дальнем скате лежал мой отец — а я разглядывал собственную руку.

Ничего умнее я в ту ночь не сделал.

Потом я обернулся, потому что меня дёрнули за плечо.

Мать смотрела не на меня.

Она держалась за мою куртку — крепко, обеими руками, так что потом остались следы, — и смотрела мимо меня, на дальний скат кровли.

— Отпусти, — сказала Хельга.

— Он там.

— Мама.

— Он там, — сказала мать. — Пусти меня.

Хельга посмотрела на меня поверх её головы.

Я никогда не забуду этот взгляд, потому что в нём был вопрос, на который я должен был ответить, — и я на него ответил, и до сих пор не знаю, правильно ли поступил.

Я кивнул.

И Хельга отпустила.

Мать пошла к кровле.

Не побежала — пошла, тем же своим шагом, каким выходила из дверей, каким ходила по двору, каким ходила всю жизнь.

Хельга пошла за ней, держась в двух шагах.

Я остался стоять на ступенях, потому что не мог сдвинуться.

Я себе это потом объяснял по-разному. Что ноги не держали. Что надо было пропустить их первыми. Что я лишь мешал бы.

Правда проще и хуже: я не хотел смотреть.

Шестнадцать лет, прожитых в этом мире, я смотрел на всё, что попадалось, потому что не смотреть не умел, — на гниль под шкурой, на трещину под краской, на лишние рёбра.

А там смотреть было незачем.

И я не пошёл.

Я стоял на ступенях, пока меня не увели.

Увёл меня Свенн.

Он добрался до площади последним из всех, кто вообще на неё добрался, — с ребром, в гору, — и добрался как раз к тому, чтобы увидеть, как двадцать человек добивают вторую тварь, и всё.

Он подошёл, постоял рядом и посмотрел туда, куда я не хотел смотреть.

— Это твой отец, — сказал он.

Не вопросом.

— Да.

Он ещё постоял.

— Пойдём, — сказал он. — Сядешь.

— Я постою.

— Я вижу, как ты стоишь, — сказал Свенн. — Пойдём.

И взял меня за локоть, здоровой рукой, и повёл, и я пошёл, потому что оказалось, что если тебя ведут, то идти можно.

Кассий упал через несколько ударов сердца после этого.

Я не видел как — как раз в этот момент Свенн вёл меня под руку. Мне рассказали: он стоял на краю площади там же, где стоял всё это время, и не шевелился, а потом просто сел, а затем и лёг.

Его подхватили двое.

Я подошёл, когда его уже переносили под навес у длинного дома.

Он был без сознания и дышал, и, кроме этого, про него нельзя было сказать ничего: ни раны, ни ожога, ни следа.

Только из носа шла кровь — тонкой ровной струйкой. Целый человек, которого просто выключили.

— Что с ним? — спросил я у Уны.

Уна посмотрела, потрогала шею, оттянула веко.

И отдёрнула руку.

Я успел заметить только одно — и заметил впервые за всё время, что его знал, потому что впервые видел его глаз открытым.

Он был чёрный. Весь, от края до края, — и только по самому ободу шла полоса цвета, такая узкая, что её и полосой-то назвать было нельзя.

Радужка у него всё-таки была.

Просто увидеть её было практически невозможно: она шла по самому краю глаза, а глаза он всегда держал полуприкрытыми.