Книга Погрешность, страница 178 – Э. Шрайбер

— Пойдёт с гарпуном, — сказал я хозяину. — Станок поставим на следующей, если придёт.

Он не спорил. К тому времени уже все понимали, что станки достаются не по знатности клана, а по очереди, в которой лодка оказалась готова их принять.

Дни потекли одинаково, и в этом одинаковом течении была своя польза: я перестал считать часы и начал считать станки.

Утро — заготовки. Полдень — сборка. К этому времени руки у Гуннара и Ольгерда уже не требовали объяснений, какой угол у ложа, какой у упора, — и я начал доверять им целые станки, проверяя только натяжение, а я занимался тетивами.

Вечер — снова тренировки.

Это была единственная часть работы, которую я никому не отдавал. Жила из охотничьего лука тянется иначе, чем жила с промысловой лодки, и ошибиться в узле означало потерять день на новую заготовку, а дней у нас было не много.

Ошибся я на второй день — один раз, и хватило одного.

Тетива лопнула не на протяжке, а уже на станке, при первой пробной натяжке, — с сухим коротким треском, от которого я отшатнулся раньше, чем понял, что произошло. Обрывок хлестнул по руке, оставив длинную ссадину через костяшки, и ещё долго потом я находил в мастерской обрывки жилы, залетевшие в самые неожиданные углы.

— Больно? — спросил Ольгерд.

— Терпимо.

— Значит, будешь ещё раз натягивать так же?

Я посмотрел на руку, на станок, на день, который эта ошибка только что съела.

— Буду. Только с запасом на растяжение, а не впритык.

Второй раз я тянул медленнее, оставляя палец свободного хода там, где в прошлый раз оставил без запаса, — и тетива выдержала, и весь остаток вечера я объяснял Гуннару и Ольгерду именно этот палец свободного хода, чтобы больше никому не пришлось вычислять его собственной кровью.

К концу первой недели станков было пятнадцать.

Я сам не поверил числу, пока не пересчитал дважды. Пятнадцать — это была верхняя граница того, что я называл Свенну в первый вечер, «если не спать», и мы почти не спали, работать начинали еще до рассвета, а заканчивали глубокой ночью.

Лодки приходили волнами, и в каждой волне был свой рассказ, как добрались.

На восьмой день пришёл клан с озёрных верховьев — те, что живут дальше всех от моря и потому дольше всех собирались: их гонец шёл не четыре дня, а семь, потому что дорога петляла через перевал, засыпанный ранним снегом. Привели восемьдесят человек и три лодки, взятые взаймы у соседей, потому что своих мореходных у них отродясь не водилось.

— Мы озёрный народ, — сказал их старший, разглядывая станок так, будто видел разводной ключ. — Топором машем неплохо. С этим — не приходилось.

— Покажу, — сказал я.

Показывать оказалось дольше, чем я рассчитывал. Взвести станок — не то же самое, что взвести обычный лук: рычаг требовал не силы рук, а веса всего тела, брошенного назад в нужный момент, а прицел через каменное ложе давал совсем другую линию взгляда, чем через стрелу над плечом.

Первый из них выстрелил слишком рано, не довзведя до конца, и болт ушёл в песок в пяти шагах перед собой.

— Ещё раз, — сказал я, поправляя рычаг. — Дожимай до щелчка. Если не щёлкнет — не готово.

Второй раз он дожал до конца. Болт лёг в бревно на пятнадцати шагах, не по центру, но лёг.

К вечеру двое из них уже могли взвести станок и попасть в то же бревно, воткнутое в песок саженях в двадцати. Не идеально, но достаточно.