Книга Погрешность, страница 194 – Э. Шрайбер

Ложе держало.

Накладка из дуба, стянутая жилой в четырёх местах, держала тоже.

Я даже этому немного обрадовался.

Впереди у прохода лодки сбились в кучу и встали. Кто-то ударил веслом по льду, чтобы оттолкнуться, весло сломалось, обломок улетел.

С правого края били южане.

У них не было станков. У них было нечто другое: они не мешали друг другу.

Каждый бил в свой промежуток и не лез в чужой. Их четыре лодки держали проход целиком. Наши восемь на соседнем поле держали половину.

Рагнар работал мечом с борта, коротко и быстро, будто чистил рыбу.

Слева от нас стояли три лодки озёрных.

Тех самых, что пришли на восьмой день без своих бортов и никогда не дрались на воде.

Я сам показывал им станок в мастерской. Три вечера подряд. На третий один из них наконец перестал зажмуриваться при выстреле.

Их станок бил. Не быстро и не точно, но бил.

Потом их правую лодку перевернули сразу несколько тварей.

Люди оказались в воде. Соседняя лодка успела подойти и вытянула четверых.

Станок ушёл вместе с лодкой. Я видел, как он уходит — медленно, будто ему тоже не хотелось.

Конунга я не видел. Позже мне сказали, что он был в голове строя и что там было хуже всего.

Она поднялась под нами.

Не рядом — под. Лодка встала на дыбы, я упал на станок грудью, и весь ящик с болтами проскользил по днищу и рассыпался.

Когда лодка легла обратно, тварь была уже на борту.

Ульрик оказался к ней ближе всех, потому что собирал болты.

Я не считал в тот момент ничего. Ни зубов, ни рёбер, ни шагов. Всё, что у меня было, — это то, что я успел схватить, а схватил я его за рукав.

Рукав — не рука.

Он смотрел на меня. Он ничего не крикнул, и я иногда думаю, что это хуже всего: он просто смотрел, как человек, который ещё не понял, что происходит.

Ткань пошла по шву.

Асгейр перехватил меня за пояс и дёрнул назад — иначе я ушёл бы следом.

Вода закрылась.

Потом я бил её топором.

Не помню, откуда взялся топор и чей он был. Помню, что бил в правую сторону, иногда чередуя с ударами ног. Помню, что кто-то бил её рядом.

Она сползла с борта сама и унесла половину планширя.

Лодка осталась на воде.

Тогда пришла последняя.

Она была не такая.

Это я понял до того, как разглядел. По воде.

Вода перед ней не вспухала. Она шла под поверхностью, и поверхность оставалась гладкой — только вытягивалась в длинный ровный горб. Как ткань над коленом.

Длиннее прочих раза в полтора. Уже в плечах. Кожа без заплат — гладкая, тёмная, сплошная.

И конечности не те. У обычной в передней четыре сустава, я считал их на разделке той осенью и знаю. У этой я не сумел сосчитать вовсе. Она сгибалась не в определённых местах, а по всей длине.

Она взяла соседний борт с ходу, не выныривая. Просто прошла вдоль лодки и утянула её вниз за один длинный ровный ход.

Лодка ушла целиком. Через несколько ударов сердца всплыли лишь вёсла, а вода окрасилась в алый.

Мы били в неё всем, что осталось.

Три станка успели развернуться. Мой был один из них. Болт вошёл в горб и вышел — я видел, как он вышел с другой стороны, и это ничего не изменило.

Торкель метнул. Гарпун соскользнул с гладкого тела твари.

Она взяла второй борт тем же ходом. Потом третий, и на третьем закричали.

По цепочке передали с головы: не бить в неё. Уходить с прохода.

Уходить было некуда. Проход стал шириной в одну лодку.