Книга Погрешность, страница 212 – Э. Шрайбер

Полностью.

Я знал его уже достаточно долго. Всё это время он смотрел из-под век, чуть прищурившись, и лишь единожды видел его чёрные глаза.

Потом чернота начала наливаться синим цветом.

Изнутри, медленно. К тому времени, когда он заговорил, синего в них было уже больше, чем черноты.

Он заговорил.

Слова были не на нашем языке. Это вообще было мало похоже на речь, что-то другое.

Больше всего оно походило на то, как говорят младенцы, когда ещё не умеют говорить. Слоги без смысла, повторы, что-то мягкое.

Слушать это было немного смешно и я даже чуть не заржал. Я не засмеялся только потому, что под ногами у него медленно испарялся лёд.

В левой руке у него начало что-то формироваться.

Сначала как дым в стакане — рыхлое, прозрачное, чуть голубоватое. Потом оно начало обретать плотность.

Сгусток размером с яблоко, потом уже с голову. Он не висел неподвижно, а вращался — всё время в одну сторону, и с каждым оборотом становился объемнее и всё больше напомнил сферу.

Кассий на него не смотрел.

Он смотрел в яму и продолжал говорить.

Я поглядел вниз.

Твари прошли ещё уступ. Головы уже различались отдельно от плеч, и я видел, что у среднего из груди светит так же, голубым.

У двух крайних свет был другой — красный, и теперь я разглядел, что они всё же немного отличались.

Две другие были немного меньше и форма головы была другой. Но легче мне от этих знаний не становилось.

Кассий продолжал говорить.

— Прорвались! — заорал Бродир.

Три штуки прошли левый рог дуги там, где Кольгрим менял болты.

Я успел подумать, что это конец, и даже успел к ним развернуться, и на этом всё моё участие кончилось.

Тварям до нас оставалось всего два прыжка.

Кассий даже не обернулся.

Он просто махнул свободной рукой — коротко, вбок, как отмахиваются от мухи.

Изо льда выросли шипы, полосой в тридцать шагов, каждый в человеческий рост и толщиной в бедро. Твари нанизали себя сами.

Первая была в прыжке, и шип вошёл ей точно грудь. Вторая была уже в рывке и вошла в него плечом, и её протащило по шипу до половины. Третья успела упереться передними лапами в лёд, но продолжила скользить и не успела остановиться.

Ни одна из них не успела издать и звука.

Шипы простояли совсем недолго.

Через пять ударов сердца они уже начали оплывать — сверху вниз, и в конце от них остались бугры, а они уже образовали лужи, и лужи схватились обратно в лёд.

Твари упали там же, где и были нанизаны ранее. С огромными дырами в телах.

Кольгрим стоял и смотрел на шипы с болтом в руке.

— Рот закрой и заряжай уже! — крикнул ему Ольгерд.

Кольгрим стал судорожно заряжать.

Кассий говорил уже долго. Я слушал эту тарабарщину и даже поймал ритм, в котором он произносил слова.

С края показались лапы.

Сразу много лап. Они лезли снизу, по всем четырём уступам, и первые уже перехватывались за кромку в двадцати шагах от нас.

Кассий лишь сделал жест рукой. Он повернул кисть — так, как поворачивают, когда выливают что-то из стакана.

И у них переломились ноги.

Все сразу, у всех, кто держался за край. Я слышал этот противный хруст — сухой, как ломается хворост в охапке, если наступить.

И они все осыпались вниз.

И сбили тех, кто шёл под ними. Я видел, как свалился первый ряд и как он забирает за собой второй, а второй, в свою очередь, третий, и как всё это скопище уходит в свет и там пропадает.