Книга Погрешность, страница 9 – Э. Шрайбер

— И он не забыл.

— Он не забыл. — Отец наконец зачерпнул из миски. — Я забыл. Лет через пять перестал вообще об этом думать. А он — нет. И вот в этом, Стейн, вся разница между нами. Я узнал об этом слишком поздно.

Какое-то время он ел молча.

— Я тридцать лет считал, что у меня с Бродиром старая холодная неприязнь, — сказал он потом. — Оказалось, у Бродира со мной всё это время была война. Просто он один знал, что она идёт.

Сам Бродир попался мне на глаза только через день, у длинного дома, куда я относил починенную дверную петлю.

Петлю Брин выправил за вечер, а полировать оставил мне: сказал, что железо мне полезно.

Я видел его сотни раз до этого. Он всегда казался мне частью пейзажа.

Высокий, сухой, с той прямой спиной, какая бывает у людей, которые в молодости много гребли и потом всю жизнь этим гордятся.

Седой уже полностью, хотя ему было пятьдесят пять. По клановым меркам, с открытыми вратами, ещё не старость.

Он стоял с двумя старейшинами и что-то говорил. Негромко, спокойно. Оба слушали внимательно.

Он вообще умел делать так, чтобы его слушали. Не повышал голос, не размахивал руками. Говорил так, будто произносит вслух то, о чём все и так уже подумали, и остаётся только согласиться.

Увидев меня, он прервался. И поздоровался.

Именно это и было хуже всего.

— Стейн, — сказал он, и в голосе не было ни капли того, чего я ждал. — Петля для восточной двери?

— Она самая.

— Хорошо.

Он кивнул, будто одобряя не меня, а сам факт, что дверь наконец починят.

— Скрипела с прошлой зимы. Я трижды поднимал вопрос. Отвечали: руки не доходят. — Он чуть повёл плечом. — Руки не доходят до многого. В этом, к сожалению, и беда.

Один из старейшин одобрительно хмыкнул.

— Передай Брину благодарность, — добавил Бродир. — От меня лично. Он делает работу, которую не делает никто.

И всё.

Никакого второго дна, никакого взгляда исподлобья. Обычная вежливость уважаемого человека, обращённая к подмастерью, который принёс петлю.

Я отдал петлю кузнецу. В кузнице было темно и жарко, и после неё воздух на улице показался мокрым.

Я постоял, разбираясь, что именно меня сейчас царапнуло.

Потом понял.

Он ни разу не посмотрел на моё запястье.

Все смотрят. Не нарочно — просто взгляд соскальзывает и задерживается на полвдоха дольше, чем нужно, и человек сам этого не замечает.

За шестнадцать лет я научился ловить эти полвдоха безошибочно.

Бродир не посмотрел. Ни разу. И не потому, что ему было всё равно.

А потому, что он уже всё, что нужно, про моё запястье знал. И в разглядывании больше не нуждался.

Вот тогда, стоя у длинного дома с пустыми руками, я впервые почувствовал что-то похожее на настоящую тревогу.

Не за себя. За отца.

Человек, который тридцать один год помнит спор об угодьях, — это одно.

Человек, который за тридцать один год научился при этом здороваться первым, — совсем другое.

С таким не спорят на Совете.

С таким уже проиграли, пока он ещё здоровается.

Раз в год, в конце лета, посёлок вытаскивает лодки на берег.

Это далеко не праздник. Праздником это не назовёт никто, кто хоть раз в этом участвовал.

Но и не просто работа. Это общее дело: восемь лодок, три дня, по восемьдесят человек на канате — и никакого способа отсидеться в стороне.

Даже те, кто в другое время не разговаривал друг с другом из упрямства, в эти дни тянули одну верёвку.