Книга Ненавижу тебя, мажор, страница 51 – Ева Енисеева

— Отличное шоу!

Люди, орущие со всех сторон.

Да, блядь. Отличное шоу. Лучше некуда. Замечательное шоу. Охуенно.

А если она всё-таки была там. Увидела меня таким. Какой я есть, между прочим. Увидела меня настоящим. И ушла.

Не выдержала.

Светлая, милая, нежная.

Не вывезла меня.

Правильно, блядь. Правильно.

Мне нельзя рядом с ней.

Мне нельзя даже смотреть в её сторону.

Только больно так, что дышать не хочется.

Я рухнул на кушетку.

Врач что-то спрашивал.

Ну нахуй. Фонарём своим в глаза светить!

Я закрыл глаза.

В комнату кто-то вошёл.

— Посторонним сюда запрещено, вы кто?

— Я… я… — голос Маши.

Блядь, не показалось что ли?

— Я девушка этого отмороженного.

— Бывшая, — поправилась Маша.

А я всё не открывал глаз.

Вот открою — исчезнет. Окажется галлюцинацией от сотрясения, бредом воспалённого мозга. Или, что хуже — будет там, стоять, а в глазах — эта херня. Жалость. Отвращение. А я не вынесу. Ни того, ни другого.

— Палыч, выйди.

Тебе швы надо накладывать, какой нахрен “выйди”? — рявкнул мой врач, грубым движением прижимая салфетку к рассечению на брови. Боль пронзила череп острой, белой вспышкой.

— На пару минут, — повторил я, не меняя тона.

Большего ей наверное не понадобится. Выскажет всё, что думает и уйдёт.

Палыч демонстративно швырнул пинцет в металлический лоток и прикрыл за собой дверь.

— Нахера пришла, Солнце? — спросил я, открывая глаза и находя её взглядом.

Испуганная. Растерянная. Красивая блять, до мурашек, до боли в сломанных рёбрах красивая.

Она стояла у стены, вся в белом — лёгкое платье, в котором будто светилась. Нелепый, чистый цвет для этого вонючего подземелья, пропитанного болью, позором и адреналином.

Проклятая память тут же услужливо выдала картинку, как она кончает. Тихо и жарко, впиваясь пальцами мне в спину. Как выгнать из мозгов эти сладкие звуки? Надо, наверное, получить ещё один удар в висок. Посильнее.

— Я пришла по просьбе твоего отца.

Глухой, короткий, болезненный звук.

Блять.

Засмеялся, хотя каждый спазм диафрагмы отзывался огнём в груди и тошнотой в горле. Это моя защита. Мой последний, жалкий бастион — сарказм.

Не заметил, как приблизилась. Подошла тихо.

Холодная рука опустилась на мою щеку.

Не испугалась крови и пота.

— Зачем ты так, Стас? — прошептала она.

Я лежал не шевелясь.

Живая.

Реальная.

Не мираж.

Белое платье.

Широко раскрытые глаза.

Слёзы на ресницах.

И подбородок — упрямый, храбрый, мой родной.

Она стояла так близко, что я чувствовал аромат её духов. Лёгкий. Еле заметный.

— Так… это как?

Она осторожно погладила мои сбитые в кровь костяшки, а у меня ток по всему телу прошёл.

— Как будто тебе всё равно, — сказала тихо.

Я усмехнулся.

Зачем, Солнце? Зачем, ты тут? Ты из-за моего отца опозоренная была. Никогда твой взгляд тем вечером не забуду. И как упала на пол от моей руки.

Я всё разрушил. Я не заслуживаю даже этого прикосновения. Отдерни руку. Плюнь. Уйди. Исчезни, будто тебя здесь и не было.

Но я замер, впитывая её. Впитывая Солнце.

— Какая разница теперь? — ответил я.

Она отдёрнула руку.

— Разница какая?! — спросила гневно.

Я резко вдохнул. Чёрт.

Грудная клетка будто скрипнула от этого вдоха — и я сам едва не заскулил.

— Большая разница! В руки себя возьми, что это за ответ вообще! — вспылила она, а мои брови поползли вверх.