Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 74 – Ксения Чернова

— Вы говорите так, будто счастье можно вырастить агротехнически.

— Частично можно. Нужна хорошая почва, свет, вода, пространство, защита от вредителей и время.

— А любовь?

— С любовью сложнее.

— Почему?

Нина посмотрела на меня прямо.

— Потому что любовь нельзя выращивать вместо человека. Можно только создать место, где ему не страшно пустить корни.

Эта фраза осталась со мной до конца дня.

После лабораторий был сбор винограда.

Потом — поля на верхнем склоне, где автоматические платформы мягко двигались между рядами зерновых культур, а люди проверяли не количество ради плана, а качество ради будущего питания. Потом — дегустация восстановительных рационов для спортсменов и инженеров. Потом — подготовка вечернего стола изобилия. “Красная Заря” вместе с другими отрядами накрывала террасы под открытым небом. Девушки смеялись, спорили, таскали корзины, резали фрукты, украшали хлебные доски, ставили кувшины с соком, развешивали лёгкие гирлянды между деревьями. Никто не хамил. Никто не воровал куски “пока не видят”. Никто не прятал лучшее “для начальства”. Директор “Артека-2” позже ел за тем же столом, что и рабочие садового сектора, а старший инженер машинного корпуса спорил с поваром о сорте масла так увлечённо, будто решалась судьба энергетической программы.

Я ходил между столами с корзиной хлеба и вдруг поймал себя на простом желании, которого не испытывал очень давно.

Я хотел, чтобы этот день не кончался.

Не потому, что ждал ночи, не потому, что думал о третьем жетоне, не потому, что рядом были красивые женщины. Хотя всё это было. Но глубже — другое. Я хотел остаться в мире, где общий стол не унижает, где изобилие не превращает людей в свиней, где труд садовника виден в каждом плоде, где дети вдалеке смеются в своей защищённой зоне, где женщина может говорить о теле как о продолжении жизни, а не как о поле войны.

Вечерний стол изобилия начался на закате.

Террасы зажглись тёплыми огнями. Море стало густо-синим, горы — фиолетовыми, белые корпуса “Артек-2” розовели в последнем свете. На длинных столах стояли блюда, которые мы готовили весь день: хлеб, фрукты, овощи, сыры, травяные супы, запечённые корнеплоды, рыба, орехи, ягоды, мёд, виноградный сок, чай из горных трав. Люди садились не по статусу, а по смешанным сменам. Рядом с нами оказались два агронома, врач восстановительного сектора, инженер связи и пожилая женщина-повар, которую все называли тётя Рая, хотя на её кителе было написано: “Раиса Павловна Брагина, мастер питания высшей категории”.

Марина пыталась выпросить у неё секрет хлеба.

— Девочка, — сказала Раиса Павловна, — секрет хлеба нельзя выпросить. Его можно только выработать руками и двадцатью годами стыда за каждый неудачный замес.

— Двадцать лет — это слишком долгий путь к булочке, — вздохнула Марина.

— К плохой булочке путь короткий. Поэтому их в истории было много.

Вера уважительно кивнула.

— Вот это я понимаю. Технологическая мораль.

Зоя, жуя хлеб, сказала:

— Главное, чтобы мораль была с корочкой.

Алина слушала их, но смеялась меньше обычного. Вернее, она почти не смеялась. Я видел, как её взгляд то и дело останавливается на Нине, потом на мне, потом снова уходит к столу. Ревность в Алине была не яркой, не мелкой, не капризной. Она рождалась как нарушение внутреннего порядка. Командир Северова привыкла управлять своим отрядом, своими реакциями, своим голосом, своим телом, своим лицом. И сейчас что-то в ней выходило из-под контроля. Не потому, что она уже “любила” — нет, это было бы слишком просто. А потому, что я становился важным внутри системы, где она должна была быть центром. И хуже того: она сама начинала ждать, что я посмотрю именно на неё.