Книга Жестокое сердце Тайги, страница 67 – Лина Коваль

Толкаю дверь.

Комната небольшая и прямо скажу — для аскетов. Две унылые кровати, к каждой из которых приставлена по тумбочке, шкаф, стол, где стоит бутылка воды, пакет с мандаринами, еда в тарелке и разложены блистеры с таблетками.

Телевизор выключен.

В углу раскрыта спортивная сумка Загорского.

Сам он лежит на кровати, лицом к стене и со сложенными в замок руками. Бронзовая спина за счет сумасшедшего рельефа кажется отлитой из гипса статуей.

На Ярославе только спортивные черные боксеры. Правое колено перемотано эластичным бинтом. Волосы влажные, будто он недавно мылся. Об этом же говорит полотенце, сложенное на спинке кровати.

Услышав меня, он оборачивается, смотрит сверлящим взглядом, будто сонный, и не сразу узнает, а затем вновь отворачивается к стене.

Мое дыхание сбивается от несправедливости.

— Не слишком гостеприимно встречаешь, муж. — замечаю вслух, как бы между прочим, грациозно снимая шубу.

Обнаженную спину обдает холодом.

— Привет.

— Привет.

— Как ты тут оказалась?

— Сказала охраннику на въезде перед шлагбаумом, что я бывшая жена Ярослава Загорского и мне срочно увидеть его бесстыжее лицо.

— А он? — напрягается.

— Спросил почему мы развелись? Представляешь?

— И? Что ты ему ответила?

— Что ты псих. — торжественно объявляю и направляюсь к нему, стуча каблуками.

— Ну хоть не заразный, Саша. — говорит он с укором.

Я вспыхиваю, вспоминая, что ляпнула Жозефине на эмоциях.

Значит, уже знает?

— И как ты передал меня другому… словно я вещь, тоже сказала. — мой голос в этом моменте дрожит.

— Чушь собачья. Не было такого.

— Было. И перестань разговаривать со мной, глядя в стену. Прояви хоть каплю уважения! — шиплю и сбрасываю шубу на свободную кровать. — Я пришла к тебе за пятнадцать минут до Нового года не для того, чтобы пообщаться с твоей задницей.

Перевожу дух.

Не верится, что сказала такое вслух.

Загорский медленно разворачивается и, прищурившись, окидывает мои лицо, платье и ноги одним длинным взглядом. Челюсти опасно хрустят, желваки на выдающихся скулах сводит, но он совершенно неожиданно аккуратно скидывает ноги на пол, садится и, уперев локти в колени, смотрит исподлобья.

— Говори! — давит интонацией.

Я забираю воздух в легкие и расставляю руки на пояс. Чувствую себя фурией, которая вот-вот выгрызет елово-зеленые глаза и не подавится.

— Ты можешь думать все что угодно — обо мне, но мою семью не надо впутывать! Понял? — наступаю.

— А как я ее впутываю? — он запрокидывает голову, чтобы установить зрительный контакт.

— Ты звонил им! Наобещал какого-то врача, они поверили. Действительно, тебе поверили, что будет операция и все такое… Меня обманывай сколько угодно, их — не смей.

— Считаешь, что я их обманываю? — опасно цедит.

— Я сказала — не смей трогать мою семью. — делаю ещё один шаг на него.

— А ты не смей разговаривать со мной в таком тоне. — говорит он мрачно, продолжая буравить взглядом. — Все, что я пообещал — сделаю!

Я зло смеюсь ему в лицо.

— Точно, Загорский! Ты ещё про «слово хоккеиста» расскажи!

— А что с ним не так?

— Ой все…. С тобой бесполезно разговаривать! — я тянусь к безымянному пальцу и собираюсь снять кольцо. — Ты ненормальный. Не от мира сего…

— Где-то я уже слышал. — ворчит.

— Прав твой отец, что ты ненормальный! — говорю я, слишком поздно понимая, что не стоило.