Книга Другая сторона Элис, страница 43 – Кристен Леро

Обернулась — не знаю зачем. Рефлекс.

Он смотрел в окно. На меня. Не отвернулся. Остался смотреть, спокойно.

Я вошла в здание.

Квартира была тёмной, я не зажгла свет. Сняла пальто. Туфли. Подошла к окну.

Чикаго внизу. Фонари. Редкие машины. Где-то далеко джаз — едва слышный через стекло.

Думала о том, как притянула его за лацкан. Как это было — не импульс, не роль, не часть легенды. Просто я, в темноте, под искусственными звёздами, с запахом кордита в воздухе.

И он сказалменя тоже.

Должно было пугать.

Пугало. И рядом, неотличимое, то что я перестала называть «ещё без имени» — потому что имя начинало проявляться само. Я его не произносила. Пусть ещё подождёт.

Внизу его этаж.

Легла поверх покрывала.

Потолок. Темнота.

Слышала ли я его шаги или придумала. Ровные, без спешки. Туда. Обратно.

Закрыла глаза.

Последнее что подумала — про промах. Три сантиметра вправо. Непривычный баланс.

В следующий раз учту.

Утро выдалось редким.

Мороз за окном настоящий, декабрьский, и солнце, не то рассеянное серое, что висело над Чикаго неделями, а живое, с тенями и бликами на снегу. Я заметила это ещё в лифте. Свет лежал на полу кабинки под таким углом, что я остановилась на секунду просто посмотреть.

За столом работалось хорошо. Гроссбух за октябрь закрыт, ноябрьские транзакции выстраивались в порядок сами. Тот вид работы, когда не нужно заставлять себя думать, мысль идёт и нужно только не мешать. Хиггинс принесла кофе и поставила рядом маленькую баночку корицы — я не просила. Она просто знала.

В такие дни я позволяла себе почти ничего не думать кроме цифр. Это был подарок.

В обед решила сходить в булочную на углу.

Харпер появился, когда я уже заканчивала круассан.

Я не удивилась. Встал рядом, не спрашивая, заказал чай — и мы оба смотрели на улицу. Мороз сделал воздух прозрачным до звона, прохожие шли быстро, выдыхая облака пара.

— Вчера в газетах, — сказал он.

— Да. — Ответила, как что-то само собой произошедшее, — Была там.

Пауза. Она была плотной, я слышала в ней всё, что он не говорил. Ночной звонок. Часы у телефона. То, как он, наверное, смотрел в потолок в три часа ночи и думал о вещах, которые куратору не положено думать.

— У тебя в глазах что-то изменилось, — сказал он наконец.

— Огонь?

— Да.

— Том. — Я допила кофе. — Я вся в огне. Логично.

Он не улыбнулся. Смотрел на меня не как куратор смотрит на агента, иначе. С той, усталой точностью, которая бывает у людей, которые видят то, чего не хотят видеть и не умеют не замечать.

— Возле тебя стреляли.

— Возле меня стреляли уже не первый раз за эти два месяца.

— Именно.

Я повернулась к нему. Он держал стакан с чаем двумя руками, но не пил, просто держал. Этот жест я знала: так он делал, когда хотел сказать одно, а говорил другое.

— По протоколу я докладываю? Докладываю. Работа идёт.

— Я не про работу.

— Я знаю, что ты не про работу. — Я смотрела на него прямо. — Том. За меня не нужно.

Он поставил стакан. Долго молчал, смотрел на улицу, на мороз, на людей, которые спешили по своим делам и не знали ничего ни про булочную, ни про «Парадайс» ни про то, как хорошо выглядит декабрьское солнце в то утро, когда ты жива.

— Я стою на берегу и смотрю как ты уходишь, — сказал он наконец. Тихо. Без театра. — И не могу даже крикнуть.