Книга Развод. Грязными ногами по душе, страница 18 – Данна Леднива

Олег дома, Кирилл у репетитора, квартира пустая, он лежит на диване в гостиной, в серых трениках, в белой футболке, смотрит в телефон, я вхожу, он поднимает глаза: «Привет». «Привет». «Ты рано». «Да». Он возвращается к телефону, я стою в дверях, смотрю на него, и я не знаю, как начать, не знаю, что сказать — «Олег, посмотри на меня», «Олег, я хочу тебя», «Олег, я та женщина, которая носит резинки для волос», это всё неправда, я не та женщина, я не умею, я не хочу, но я должна, я должна попробовать, я должна вернуть его. Я иду в спальню, закрываю дверь, снимаю одежду, надеваю бельё — чёрное кружево, высокая талия, тонкие бретельки, я смотрю в зеркало, и женщина в зеркале не я, но это я, это моё тело, мои сорок один год, мои растяжки после родов, моя кожа, которая уже не такая упругая, как в двадцать шесть, мои бёдра, которые стали шире, мой живот, который не такой плоский, я не Елена, я никогда не буду Еленой, но я его жена, я мать его ребёнка, я женщина, которая спала с ним двадцать лет. Я выхожу из спальни, Олег всё ещё на диване, он поднимает глаза и замирает, он смотрит на меня секунду, две, три, потом отводит взгляд: «Ты чего?» «Я хочу тебя». Он молчит, смотрит в телефон, потом кладёт его на стол, встаёт: «Хорошо». Это «хорошо» — не «я тоже хочу», не «ты красивая», не «иди ко мне», просто «хорошо», как отвечают, когда просят передать соль. Мы идём в спальню, он садится на край кровати, я стою перед ним, он поднимает руки, расстёгивает бретельки, кружево падает на пол, он смотрит на моё тело — спокойно, без желания, без отвращения, просто смотрит, как смотрят на вещь, которую нужно использовать. Мы ложимся, он целует меня — сухо, коротко, его губы холодные, его руки механические, он делает всё правильно, как человек, который знает, что нужно делать, но не чувствует ничего, это функция, супружеский долг, галочка в списке дел. Я закрываю глаза, я пытаюсь представить, что он тот майор с плаца, что ему тридцать один, что он только что из горячей точки, что он смотрит на меня так, как смотрел тогда — с интересом, с желанием, с чем-то, что больше желания, но я не могу, я вижу его, теперешнего, с шрамом, который побледнел, с глазами, которые смотрят сквозь меня, с руками, которые делают своё дело, но не чувствуют моего тела. Он входит в меня, и я не чувствую ничего — ни боли, ни удовольствия, ни близости, я как кукла, я как функция, я железобетонная конструкция. Он кончает быстро, как человек, который хочет, чтобы это закончилось, как человек, который думает о другом, скатывается с меня, ложится на спину, смотрит в потолок. Я лежу рядом, смотрю на его профиль, на шрам над бровью, на морщины, которых не было пятнадцать лет назад, на седину в висках, которой не было пять лет назад, он поворачивается ко мне спиной: «Ты в порядке?» «Да, устал». «Хорошо, спи». Он засыпает через минуту, я слышу, как меняется его дыхание.

Я встаю, надеваю халат, иду в ванную, закрываю дверь, включаю воду — горячую, так горячую, что кожа краснеет, встаю под струю и плачу — тихо, без звука, только слёзы, горячие, солёные, смешивающиеся с водой, я плачу не о нём, не о ней, я плачу о себе, о той женщине, которая стояла на плацу пятнадцать лет назад и думала, что нашла скалу, о той женщине, которая верила, что любовь это навсегда, о той женщине, которая не знает, как жить дальше. Я плачу долго, пока вода не становится холодной, пока кожа не покрывается мурашками, пока внутри не остаётся ничего — только пустота, чистая, звенящая пустота. Я выключаю воду, вытираюсь, надеваю халат, возвращаюсь в спальню, Олег спит, на спине, рот чуть приоткрыт, он выглядит старым — не сорокашестилетним, старым, уставшим, выгоревшим. Я ложусь рядом, не прижимаюсь, не целую, просто ложусь, лежу с открытыми глазами, и я знаю, что он не мой, знаю, что он никогда не будет моим, знаю, что кружевное бельё за тридцать тысяч это не вернёт его, что душ под горячей водой не смоет то, что между нами случилось, что я опоздала — может, на год, может, на пять, может, на пятнадцать лет, с того самого плаца, когда я влюбилась не в него, а в его функцию, в его силу, в его цельность, я любила не Олега, я любила идею Олега, а настоящий Олег — настоящий, с его депрессией, с его Колтрейном, с его страхом — настоящий Олег был не со мной, он был один, даже когда был рядом. Я закрываю глаза, и завтра понедельник, завтра Елена вступает в должность, завтра я буду платить ей сорок процентов больше, завтра я буду смотреть, как она приносит мне кофе, завтра я буду улыбаться, но сегодня я плакала, сегодня я была слабой, сегодня я была женщиной — не начальником, не функцией, не железобетонной конструкцией, просто женщиной, которую предали, и это самое страшное, потому что я больше не могу быть слабой, я не имею права, я должна встать, должна идти, должна выиграть. Я засыпаю под утро, и мне снится плац — сапоги бьют по асфальту, раз, два, раз, два, молодой Олег идёт во главе роты, он поворачивает голову, смотрит на меня, улыбается. Я просыпаюсь от собственного крика, Олег спит рядом, не слышит, я сижу на кровати, дыхание сбивчивое, руки холодные, на часах пять тридцать, пора вставать, пора быть Анной Сергеевной, пора быть железобетонной. Я встаю, иду в ванную, умываюсь холодной водой, смотрю в зеркало — женщина в зеркале не плачет, женщина в зеркале спокойна, женщина в зеркале готова. Я одеваюсь, крашу губы — впервые за долгое время, красной помадой, тёмно-красной, цветом, который я не носила десять лет, выхожу из дома в шесть утра, на улице холодно, я иду к машине, каблуки стучат по асфальту — раз, два, раз, два, как сапоги на плацу, я сажусь в машину, завожу двигатель, еду на работу, я Анна Сергеевна, я замдиректора департамента, я королева, и я больше не плачу.