Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 285 – Евгений Ключников

Она встала тоже.

Не потому, что решила. Тело поднялось раньше мысли.

— Это ужасный способ сказать что-то почти красивое, — сказала она.

Он повернул голову.

— Я стараюсь в своём стиле.

— У тебя стиль — оставить женщину между желанием плакать и желанием ударить.

— Сейчас какой вариант?

— Пока не решила.

— Предупреди, если выберешь второй.

Она сделала несколько шагов к нему. Остановилась рядом, у камина, не касаясь. Жар от огня ложился на лицо, на руки, на ткань платья. За окнами снег шёл гуще, дом стал совсем тёмным снаружи, и от этого комната казалась отделённой от остального мира — не как охотничий домик, где их прятала опасность, а как место, где можно наконец сказать то, что слишком долго откладывали за документы.

— Я не хочу быть твоей заменой прошлой жизни, — сказала Ася.

— Ты не замена.

— Не хочу быть доказательством, что ты исцелился.

— Я не исцелился.

— Знаю.

— Иногда думаю, что уже не буду.

Она повернулась к нему.

— Это не значит, что ты не живёшь.

Дамир смотрел на неё так, будто эта фраза была труднее любого обвинения.

— Рядом с тобой я это иногда понимаю, — сказал он.

Тишина стала почти невыносимой.

Но не опасной в старом смысле. Не такой, где кто-то должен остановиться из страха перепутать желание с благодарностью. Не такой, где внешняя угроза загоняет двоих в тепло и заставляет цепляться друг за друга. Здесь не было ни погони, ни чужого фото, ни попытки доказать кому-то, что брак настоящий. Была только усталость, ревность, правда и два человека, которые слишком много раз пытались защититься от близости разумными доводами.

Ася первой протянула руку.

Не к его лицу. К вороту его рубашки. Коснулась пальцами ткани там, где не было галстука, — той самой открытой линии, которую она когда-то посоветовала оставить, чтобы город увидел не прежнего и не сломанного, а другого. Дамир не двигался. Даже дыхание, кажется, удержал.

— Я ревновала, — сказала она.

— Знаю.

— Не красиво.

— Ревность редко украшает.

— У Миланы получается.

— У Миланы получается витрина. Это другое.

Ася слабо улыбнулась.

— Ревность для взрослых выглядит отвратительно. Никакой драматичной сцены, только разговоры о боли, прошлом и развалинах.

— Могу добавить драматичную сцену, если тебе не хватает.

— Не надо. У нас и так родственники справляются.

Он тихо усмехнулся.

Его рука поднялась, остановилась у её щеки — всё ещё с вопросом. Даже после поцелуя, после признаний, после того, как она сама подошла. Ася вдруг почувствовала, что именно эта осторожность теперь не ранит, а согревает. Он не делает вид, что всё уже решено. Не пользуется тем, что однажды было разрешено. Каждый раз оставляет ей право сказать нет.

Она накрыла его руку своей и прижала к лицу.

— Сейчас можно, — сказала она.

Глаза его потемнели.

— Точно?

— Дамир.

— Что?

— Не заставляй меня оформлять согласие у Грановского.

Он улыбнулся. Почти. Но улыбка исчезла в тот момент, когда он наклонился к ней.

Поцелуй был другим, чем первый.

Первый родился из ссоры, из преодолённой Миланиной лжи, из желания доказать не им, а себе, что выбор возможен. В нём было много огня, много накопленного, много опасности, которую они оба признали и всё равно шагнули. Этот был медленнее. Глубже. Не спрашивал, правда ли они хотят, — он уже знал. Не торопился взять больше, чем ему дали, но и не прятался за осторожность. Дамир целовал так, будто впервые позволял себе не только удерживать, спасать, защищать, но и просить. Ася отвечала так, будто перестала спорить с самой собой за право хотеть его не после доказательств, не после окончания дела, не после того, как прошлое станет безопасным, а сейчас.