Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 299 – Евгений Ключников

“Вижу. Уберу”.

Ася перечитала.

Коротко.

Слишком коротко.

Через минуту машина завелась и выехала со двора.

Женщина-охранник от Ставицкой осталась.

Телефон снова завибрировал.

“Останется только охрана, выбранная Ставицкой. Я не буду знать маршрут и смены. Прости”.

Ася смотрела на это “прости”.

И злилась ещё сильнее.

Потому что он сделал правильно. Снова. Поздно, но правильно. Не начал объяснять. Не стал спорить. Убрал своих людей. Оставил независимую охрану. Извинился. И тем самым снова лишил её простого образа злодея, за который можно было бы держаться, чтобы не скучать по нему.

Она не ответила.

До вечера она пыталась существовать без семьи и без Дамира.

Это оказалось странным занятием.

Свобода не запела. Не расправила крылья. Не принесла с собой красивого чувства “я справилась”. Она стояла посреди маленькой кухни в старой квартире матери и не знала, куда поставить чашку. Переоделась в свитер, который Тамара Петровна положила в сумку, и разозлилась, обнаружив контейнер с сырниками. Потом всё-таки съела один холодным, стоя у окна. Потом открыла шкаф, увидела мамины старые тарелки и закрыла обратно. Потом прошла в комнату, сняла ткань с дивана, села — и тут же встала, потому что сидеть было невозможно. Места в квартире было мало, а одиночества — слишком много.

Дом Воронцова был большим, тёмным, опасным, наполненным прошлым. Но за последние дни в нём появились звуки: шаги Тамары Петровны, голос Дамира за дверью, звонки Грановского, треск камина, короткие фразы Артема, шорох бумаг, их ссоры, их смех, их дыхание ночью. Здесь было тихо так, что слышно, как холодильник включается и выключается. Тишина была не мирной. Она была пустой.

Ася включила свет в комнате.

На стене висела одна фотография. Не семейная парадная, не студийная, не та, где мама улыбается рядом с отцом. Простая. Елена Андреевна на кухне, молодая, в домашнем халате, смеётся, прикрыв рот рукой. Кто снимал? Наверное, Надежда Павловна. Или сама Ася детскими руками? Фото было чуть смазанным, но живым. Мама не свидетель, не жертва, не участница фонда, не женщина, пишущая письмо в сейф. Просто мама.

Ася подошла, коснулась рамки.

— Я ушла, — сказала она тихо.

Фотография не ответила.

— Не к нему. Не к папе. Сюда.

Мама смеялась на снимке, будто знала больше, чем могла сказать.

— Я не знаю, правильно ли.

Тишина.

Ася опустила руку.

— Я люблю его, — сказала почти без звука. И сразу закрыла глаза, потому что слово наконец вышло. Не в его комнате. Не ему. Не в момент, когда можно было получить ответ. Старой фотографии на стене. — Люблю. И ненавижу за то, что он тоже сделал из меня путь к тебе.

В этом признании не стало легче. Но стало честнее.

Она провела вечер, разбирая квартиру.

Не всю. Невозможно разобрать одиннадцать лет тишины за несколько часов. Но начала. Открыла ящики комода — там лежали старые скатерти, нитки, несколько детских рисунков, перевязанных лентой, коробка с пуговицами. В книжном шкафу нашла мамины книги: романы, справочники по экономике, папку с вырезками, несколько блокнотов с рецептами и домашними расходами. Всё было слишком бытовым, и именно поэтому болезненным. Великие семейные преступления, искусственные банкротства, опасные стройки, скрытые сейфы — всё это казалось огромным и громким. А мама ещё записывала, сколько стоит гречка, и вкладывала между страниц детский рисунок солнца.