Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 31 – Евгений Ключников

И именно это впервые пробило Асю глубже, чем отцовский расчет.

До сих пор Дамир был для нее фигурой. Темной, опасной, но все-таки фигурой в чужой игре. Угроза его имени смешивалась с тайной матери, с возможностью узнать правду, с ненавистью отца, с Миланиной подменой. Теперь же перед ней внезапно возник простой, телесный ужас: дверь закрывается; ты остаешься с ним одна; в доме за городом нет никого, кто придет по первому крику; телефон может не ловить; его рука может оказаться сильнее твоей; его настроение может стать твоей погодой, твоей клеткой, твоей болью. Романы, которые называли таких мужчин опасными, врали уже потому, что опасность в них всегда была красиво освещена. В жизни она пахла запертой дверью.

Лариса Аркадьевна подошла к Милане и взяла ее за руку выше локтя.

— Выйди.

— Мам...

— Сейчас же.

Милана дернулась, но подчинилась. На пороге она обернулась к Асе. Лицо ее было злым, мокрым от непролитых слез, неожиданно несчастным.

— Можешь считать меня кем угодно, — сказала она. — Но когда останешься с ним одна, вспомнишь мои слова.

Дверь закрылась.

Несколько секунд никто не двигался. Портниха тихо спросила, продолжать ли, и Лариса Аркадьевна ответила таким тоном, будто ничего особенного не произошло:

— Продолжайте. Нам нужно закончить сегодня.

Ася стояла перед зеркалом, пока чужие руки трогали платье, подтягивали ткань, закалывали булавки, отмечали мелом новые линии. Ее собственное отражение казалось теперь почти чужим. Белый шелк, тонкое кружево, темные глаза. Невеста, которую отправляют туда, откуда другая сбежала. Невеста, которую предупреждают не слишком поздно, но и не настолько рано, чтобы она могла изменить маршрут. Невеста, для которой платье стало не символом начала, а предупреждением: тебя уже подменили один раз, не удивляйся, если дальше будут подменять все — правду, страх, желание, вину.

Когда примерка наконец закончилась, Ася почти с облегчением сняла платье. На коже остались красные точки от булавок и легкие следы от швов. Она провела пальцами по талии, будто проверяя, цела ли. Портниха аккуратно уложила платье обратно в чехол, пообещала закончить к завтрашнему вечеру и, уходя, посмотрела на Асю с такой человеческой жалостью, что та едва не расплакалась. От жалости чужих людей иногда больнее, чем от ненависти родных. Ненависть хотя бы привычна. Жалость напоминает, что происходящее действительно видно со стороны и действительно выглядит плохо.

День распался на мелкие, унизительные процедуры. Ей принесли папку с расписанием. Вика, помощница, осторожно спросила, какие цветы Ася предпочитает, но тут же добавила, что Лариса Аркадьевна уже утвердила белые каллы, потому что “они строгие и не создают ложного впечатления романтики”. Потом пришла визажистка на предварительную консультацию и долго рассматривала ее лицо, говоря, что нужно убрать следы усталости, но не делать образ слишком мягким. Потом позвонил отец и коротко сообщил, что представитель Воронцова будет завтра, а Асе следует “держаться без самодеятельности”. Потом мачеха прислала список фраз, которые нельзя говорить журналистам, если кто-то из них все же узнает о регистрации. В списке были слова: “подмена”, “вынуждена”, “вместо Миланы”, “семейное давление”, “сделка”, “договор”, “банкротство”, “гибель брата”, “слухи”. Получалось, из всей ее предстоящей свадьбы можно было честно произнести только “да”, и то, вероятно, не слишком выразительно.