Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 318 – Евгений Ключников

Ставицкая приехала через час. Привезла с собой не только документы, но и небольшое записывающее устройство, которое положила на стол рядом с чайником, словно это был такой же бытовой предмет, как сахарница.

— Вы не обязаны с ним встречаться, — сказала она.

Ася смотрела в окно.

Во дворе было серо. Снег сошёл почти полностью, оставив на асфальте грязную воду, голые кусты и ощущение поздней, уставшей зимы. У подъезда стояла охрана, выбранная Ставицкой. Машины Дамира не было. Его людей не было. Он держал слово. И это всё ещё болело.

— Обязана, — сказала Ася.

— Юридически нет.

— Не юридически.

Ставицкая не стала спорить сразу. Она вообще умела не спорить в тех местах, где другой человек ещё не договорил сам до себя.

— Почему?

Ася взяла чашку, но не выпила. Чай давно остыл.

— Потому что мама назвала его главным. Не отца. Не Ларису. Кравцова. Серого юриста. Человека, который знает, где подменяли подписи и как умерших превращали в скандал. Если он сам пришёл к разговору, значит, либо испугался диктофона, либо понял, что мы приблизились к чему-то важному. И ещё...

Она остановилась.

Ставицкая ждала.

— И ещё он сказал “память Елены Андреевны”. Не “документы”. Не “активы”. Не “оригиналы”. Память. Он знает, куда бить.

— Да, — сказала адвокат. — Поэтому я и советую не встречаться.

— А я хочу понять, что именно он считает моей слабостью.

— Вашу мать.

Ася закрыла глаза на секунду.

— Да.

Произнести это было неприятно. Почти стыдно. Но именно так: мать была её святыней. Не идеальной женщиной, не безошибочным человеком, не хрупкой иконой без реальности. После диктофона Елена Андреевна стала живее, сложнее, сильнее. Она боялась, ошибалась, тянула, оставалась в доме слишком долго, пыталась успеть ещё один день, ещё одну встречу. Но всё равно — святая в том единственном смысле, в каком любовь ребёнка делает человека неприкосновенным для чужой грязи. Кравцов это понимал. И хотел прийти не за документами, а за этой неприкосновенностью.

— Встреча только в общественном месте, — сказала Ставицкая. — Не у вас, не у него, не в офисе. Я буду рядом. Не за столом, если вам важно услышать его лично, но рядом. Запись обязательна. Никаких оригиналов при себе. Диктофон остаётся здесь, под охраной. Никаких эмоциональных решений. Никаких подписей. Никаких устных обещаний, даже если он предложит вам то, что вы очень хотите услышать.

Ася открыла глаза.

— Чистую версию маминой смерти.

— Да.

Они обе замолчали.

Вот оно. То, чего Ася, возможно, хотела не меньше правды. Чистую версию. Не потому, что верила в ложь отца. Не потому, что сомневалась после диктофона. А потому, что ей хотелось, чтобы мир узнал Елену Андреевну такой, какой её слышала дочь: женщиной, которая пыталась спасти, а не предавала; боялась, но не сломалась; любила, но не позволяла любви стать поводом молчать. И Кравцов, судя по всему, собирался предложить именно это — не правду, а красивую, удобную, посмертно выстиранную версию, где мать останется достойной женщиной не потому, что была такой, а потому что Кравцов разрешит обществу так думать.

— Я не буду ничего обещать, — сказала Ася.

— Хорошо.

— И не скажу Дамиру заранее.

Ставицкая посмотрела на неё внимательнее.

— Почему?

— Потому что это удар по моей матери. Не по его брату. Не по активам Воронцовых. Не по нашему союзу без кольца. По маме. Я имею право сначала встретить этот удар сама.