Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 60 – Евгений Ключников

— Я не говорил, что больная.

— Но говорите, как с раненой.

— Вы и есть раненая.

Ася резко вдохнула.

— Не называйте меня так.

— Хорошо.

Он направился к двери. Уже на пороге остановился.

— Анастасия.

Она не ответила, но посмотрела.

— Кабинет на первом этаже действительно не трогайте. Не потому что я боюсь ваших вопросов. Потому что там есть вещи, которые могут ударить сильнее, чем вы готовы сейчас выдержать. Закрытое крыло — тоже. И имя Рустама... лучше не произносите при Тамаре Петровне без необходимости. Она любила его почти как сына.

— А вы?

Вопрос сорвался сам. Неправильный, слишком личный, слишком ранний.

Дамир застыл.

Секунду его лицо оставалось тем же. Потом в глазах мелькнуло нечто такое, от чего Асе захотелось забрать вопрос обратно, спрятать, стереть, сделать вид, что она ничего не сказала. Потому что за именем Рустама не было просто трагедии. Там была пустота, в которую Дамир, кажется, смотрел каждый день и все еще не привык к глубине.

— А я, — сказал он тихо, — не успел.

Он вышел.

Дверь осталась открытой.

Ася стояла посреди комнаты в белом платье и смотрела на пустой проем. “Не успел”. Два слова. И почему-то в них было больше боли, чем во всех статьях о погибшем брате, срыве сделки, драках и банкротстве. Не успел спасти? Не успел простить? Не успел сказать что-то? Не успел понять? Она не знала. Но впервые имя Рустама перестало быть пунктом в скелете интриги и стало живым отсутствием, от которого в этом доме потемнели коридоры.

Тамара Петровна вернулась через несколько минут без стука, но остановилась у открытой двери.

— Можно?

Ася почти рассмеялась. В доме Отморозка люди спрашивали разрешения войти чаще, чем в доме ее отца.

— Можно.

— Чай через пять минут. Помочь с платьем?

Ася хотела сказать “сама”, но посмотрела на длинный ряд пуговиц, на сложную застежку, на кружево, в котором можно было запутаться и разорвать от злости. Гордость устало опустила оружие.

— Да. Пожалуйста.

Тамара Петровна закрыла дверь. Не заперла. Просто закрыла, создавая между Асей и коридором тонкое пространство частной жизни. Потом подошла к ней сзади и начала расстегивать пуговицы — быстро, умело, без лишней суеты.

— Он не должен был говорить с вами так сразу, — сказала она.

— О супружеских обязанностях?

— Обо всем.

— А как должен был?

— Дать чаю, дать переодеться, дать поспать. Потом уже разрушать остатки вашего представления о мире.

Ася неожиданно улыбнулась. Улыбка быстро погасла.

— Мне кажется, остатки разрушили до него.

— Не все. У молодых всегда остаются остатки. Даже когда они думают, что уже все поняли.

Пуговицы расстегивались одна за другой. Платье постепенно отпускало тело. Ася стояла перед зеркалом и видела, как белая ткань ослабевает на плечах. Словно с нее снимают не наряд, а роль, написанную чужими руками.

— Тамара Петровна, — сказала она тихо. — Он правда не...

Она не смогла договорить. Слова застряли, став слишком унизительными.

Старая женщина остановилась. В зеркале их взгляды встретились.

— Если вы спрашиваете, способен ли Дамир Сергеевич быть жестоким, — да. Если спрашиваете, способен ли он сорваться, — да. Если спрашиваете, страшен ли он тем, кто перешел ему дорогу, — еще как. А если спрашиваете, тронет ли он женщину против ее воли, — нет. Не потому, что святой. Святых в этом доме не держат. Потому что есть вещи, после которых человек перестает быть человеком, а Дамир Сергеевич, как бы ни старался убедить всех в обратном, человеком быть еще не перестал.