Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 112 – Евгений Ключников

Никон почувствовал, как холод из зеркала возвращается под кожу.

— Значит, кто-то уже охотится.

— Или будет охотиться, если ты продолжишь светиться, как свеча на кладбище.

— Верр?

— Возможно. Но знак не его. Дом Вергастов? Возможно. Зелёный фонарь? Возможно. Кто угодно, кому ты внезапно стал полезен или опасен. Зеркало показало цепочку, а не имя.

— Что делать?

Саверий посмотрел на него странно.

— Впервые хороший вопрос.

— И?

— Первое: ты больше не смотришь в это зеркало. Никогда без меня. Лучше — никогда. Второе: ты перестаёшь произносить слово «Чтение» при ком-либо, кроме меня, и то тише. Третье: завтра мы переписываем часть записей, где ты звучишь слишком умно. Четвёртое: игла Вергастов остаётся в лавке.

Никон замер.

— Что?

Саверий смотрел прямо на него.

— Ты думаешь, я не заметил подмену?

Воздух исчез.

— Я…

— Молчи. Сейчас твоя ложь будет оскорблением, а мне и так хватает раздражения.

Никон почувствовал, как к лицу приливает кровь, потом отливает. Табурет под ним стал вдруг слишком твёрдым. Игла в ножке — слишком тяжёлой.

— Когда? — спросил он.

— Утром. Полка закрыта чуть иначе. Футляр легче. Серая нить завязана твоим узлом, а не моим. Я решил посмотреть, что ты сделаешь дальше.

— И не забрали?

— Я ждал, зачем ты её украл. Если бы для продажи — мы бы разговаривали иначе. Если для глупого героизма — тоже. Теперь, после зеркала, ответ стал неприятнее. Ты собираешь вокруг себя инструменты, следы, имена и людей, которые тянут к охоте. Значит, игла остаётся не потому, что ты украл. А потому, что, возможно, она нам понадобится раньше, чем я хотел.

— Нам? — тихо спросил Никон.

Саверий усмехнулся без радости.

— Не радуйся. Когда старый лавочник начинает говорить «нам» рядом с вероятной смертью, это не дружба. Это плохая бухгалтерия угроз.

Он подошёл к табурету, присел, вынул заглушку из ножки так быстро и ловко, что Никон понял: тайник он знал всегда. Достал футляр с иглой. Положил на прилавок.

— Штраф будет? — спросил Никон.

— Конечно.

— За воровство?

— За плохой тайник. За воровство поговорим, когда выживем.

Странно, но именно эта фраза — грубая, ядовитая, почти обычная — вернула Никону способность дышать. Когда выживем. Не «если ты выживешь». Не «если лавка не пострадает». Когда. Саверий не обещал защиты. Не предлагал свободы. Не становился наставником из доброй книги. Но в его расчёте Никон внезапно оказался не расходным пробником, а частью ситуации, которую надо сохранить.

Пока.

Это слово в Вельмарке было важнее клятв.

Саверий убрал иглу уже не в старую полку, а в железный сейф. Туда же, где лежал клочок с именем Райнера Фалька. Потом достал долговую книгу, открыл страницу Никона и сделал новую запись.

Никон внутренне сжался.

— Что пишете?

— Штраф за повреждение глухого зеркала.

— А за иглу?

— Пока нет.

— Почему?

Саверий не поднял головы.

— Потому что если я запишу воровство, а потом кто-то прочитает книгу, вопрос об игле станет официальным. А у нас и так слишком много официальных способов умереть.

Он закрыл книгу.

Никон прочитал строку только мельком: Повреждение лавочного инструмента: глухое зеркало, частичная стоимость.

Долг снова вырос.

Минус один почти исчез под новым расходом.

Но странно: это не уничтожило вчерашнюю победу полностью. Да, арифметика снова повернулась против него. Да, Саверий, как и ожидалось, нашёл новый расход. Да, один медяк оказался смешон перед ценой треснувшего инструмента. Но теперь Никон уже знал: запись может идти и в другую сторону. Значит, дело не отменено. Просто путь оказался длиннее и грязнее, чем надежда успела представить.